USD
1
Доллар США
72,881 -0,326
EUR
1
Евро
85,489 -0,368
CNY
1
Китайский юань
11,267 -0,054
JPY
100
Японских иен
66,549 -0,209
Дата: 23.09.2021
Источник: ЦБ РФ

200px-Russia 16.svg

--2 2

Литература

АЛЕКСАНДР КУПРИЯНОВ

110320217 

 

 

 

 

О, как ты дерзок, Автандил!

Повесть тринадцатого легиона.

                                                            1.

Темно, страшно… И мамы нет.

Мальчику показалось, что кто-то, большой и неуклюжий, как бегемот из компьютерной игры "Evolve"*, ворочается и вздыхает неподалеку, за верандой. В домиках бунгало  тонкие стенки. А еще, может быть,  большой и толстый, как  Переверзис,  директор техникума, в котором работает папа мальчика. Папа преподает историю, а в нагрузку, до полной ставки, Переверзис дает ему географию.  "Печора впадает в Баренцово море,  Волга – в Каспийское…." А "Evolve" – произношение  иволв, с ударением на втором слоге. Мама про папины заработки говорит: "С миру по нитке – голому рубаха".  Мама  айтишник-менеджер. И зарабатывает она больше папы. С папой они познакомились, когда оба  работали еще в школе. Мама преподавала информатику, но очень  быстро поднялась. Она так говорит: «Я поднялась, потому что работала над собой». А папа остался историком. Хотя тоже работал над собой. Из школы его перевели преподавателем в техникум. Зато папа признанный всеми книгочей и эрудит. Мальчику кажется, что его папа знает все на свете! В папин нефтяной техникум пацаны поступают после девятого класса.  Мама говорит мальчику: «Только троечники идут в техникумы! Зубри арифметику и английский!» Еще в техникуме учатся,  почему-то всегда на сварщиков, дембеля. Это такие грубоватые и дерзкие солдаты, которые недавно пришли из армии.  На сварщиков они идут учиться потому, что сварные, как называют себя сами дембеля, зарабатывают на газопроводах в тундре больше всех. Программу средней школы  дембелям приходится доучивать в колледжах. Так стали назваться

* Evolve (англ. развиваться). Игра в жанре шутера-стрелялки. Англ. shooter – стрелок.  Научно-фантастический кооперативный шутер, в котором команда из четырех игроков-охотников противостоит игроку-одиночке, управляющему инопланетным монстром. В течение игры зверь растет, становясь сильнее и опаснее. Бегемот (англ. Behemoth ) самый большой монстр, с самым большим запасом здоровья и брони. Не способен прыгать, очень медленно двигается, а также сильно шумит. Может выплевывать расплавленную магму, притягивать охотников при помощи длинного языка, и создавать каменную стену между собой и охотником.

Справка на сайте виртуальных игр "Монстр приходит трижды", созданном мамой мальчика. Здесь и далее – проимечания  героев повести.                                                        

техникумы. Тоже по-английски, произношение колиджь. С ударением на первом слоге. Мама  учит мальчика английскому с пяти лет. Она считает, что без английского  в жизни можешь стать только сварным. «Тоже неплохо», – говорит папа. «Но мир широк!» – возражает мама. Сама мама востребованный  в их городке программист.  Она работает в отделении нефтяной компании "Газпром". Добычей нефти теперь управляют компьютеры. Есть такие технологии. В какой городок Севера  не приедешь, везде встретишь офис «Газпрома». В папином техникуме технологиям добычи нефти учат. Труднее всех дембелям даётся инглиш.  Они так называют учебный предмет – инглиш. Училища ПТУ, которые когда-то были "ремеслухами", теперь тоже стали колледжами. Про ремеслуху мальчику рассказывал  дед, Иван Иванович, отец папы. Он сам когда-то  учился в ремеслухе на сварщика. Носил серую гимнастерку мышиного цвета, которую подпоясывал ремнем с фирменной бляхой "РУ". Они с друзьями мелом начищали бляхи и ходили драться с фазанами,   стенка на стенку. Фазаны учились  в училищах, которые назывались ФЗУ. Фабрично-заводское училище. Дед сказал, что  фазаны,  в насмешку над ними,  "РУ" расшифровывали как "родился урод". Потому и дрались.

Директор Переверзис папу мальчика воспитывает: "Николай Иванович! Конечно, ты у нас – признанный энциклопедист. Но скажи, зачем нефтянникам история Рима? Вот ты сам подумай". Папу зовут Николай, а Переверзиса Афроний. Он родом из крымских греков. Никто не задумывался, почему его так зовут. История Рима сварщикам, похоже,  действительно не нужна. А  география им зачем? Побросают рюкзаки в вертолет и улетят на  речку Талатаяху – бурить алмазными бурами в скалах дырки. Имя  Афроний никого уже не удивляло, как и бывшие ремеслухи, ставшие колледжами.  И драться стенка на стенку никто не ходил. Отец Афрония,  носатый  и старый дед по имени Прокопий Игнатьевич –  кажется, ему исполнилось уже девяносто лет,  когда-то толкал вагонетки на Воркутинских шахтах. У него было прозвище – космополит безродный.   Кто такой  космополит безродный, мальчик не знал.  И почему он  безродный? Ведь родина у старика-Переверзиса  была, солнечный Крым. Потом  Прокопий  Игнатьевич стал вольняшкой , но назад, к Черному морю, он не вернулся. Папа объяснил мальчику, что раньше так случалось.  Не все северяне возвращались на материк. Материком называлось все то, что не помещалось за Полярным кругом. Крым Переверзисов и маленькая деревня за городом Торжком, где жил дед Иван Иванович, тоже были материком.  А вольняшки раньше почти все назывались зэками. Про зэков на Севере мальчику  рассказывали все. 

С утра почему-то припомнилось. Зэки, фазаны, Иван Иванович – он привозил помидоры сорта «Монгольский карлик» и мед в сотах,  папина география и мамина игра «Бегемот». Стрелялки, кстати сказать, мальчик  любил. Доходил уже до третьего уровня. Внучка Переверзисов – отличница Валька, с косой до пояса, тоже вспомнилась. Мальчик сидел с Валькой за одной партой. Его прикрепили к Вальке-отличнице. Мальчик учился средне, на «троечки». Только по «чтению» получал «пятерки».

Мальчик проснулся, глаз не  открывал, но  прислушался.

Совсем не страшно дышал и ворочался Переверзис.

                                                           2.

Закричали чайки-бакланы и все сразу стало ясно. Не бегемот и не Переверзис.  За стенкой вздыхало море. Волны накатывали на берег и с шелестом, похожим на возню под снегом мышек-леммингов,  уползали.  Лемминги начинали возиться под настом весной. Большую часть своей жизни мальчик прожил на Севере, за Полярным кругом. В детстве он слушал тундру.  Папа научил его пробивать в мартовском  снегу лунки и, прижимая лицо к голубоватому и колючему крошеву, глубоко дышать воздухом из проталины.  Пахло стлаником, талой водой  и немного мятной жвачкой. Может, ему казалось, что пахнет жвачкой, но голова кружилась и во рту становилось прохладно… От мятной жвачки во рту всегда прохладно. В то время мальчик еще носил на поясе настоящий ножик в ножнах. Папа говорил: "Парень в тундре без ножа – не парень!" Не так давно они перехали в городок. Тоже северный.  Носить там ножик мальчику уже не разрешили. Вместо унтяек, сшитых из оленьих шкурок-камусов, и пыжиковой рубашки-малицы, у мальчика появились сапожки-дутики и куртка с капюшоном, "Cоlymbia". Фирма была американская, но пошили куртку в Китае. Папа сказал: "Сейчас все шьют в Китае. И часы "Ролекс" тоже делают в Китае". Часов "Ролекс" мальчик никогда еще не видел. Он и негра настоящего встречал  всего один раз в жизни.  В их городе,  кроме оленьих  упряжек с бубенцами на ошейниках, бегал по рельсам и звенел трамвай. Оленей-вожаков  по-ненецки звали незаменди. У них были замшевые губы и длинные языки, похожие на фитили керосиновых ламп. Олени брали с ладони хлеб, посыпанный солью.  Оленеводы приезжали в городок из тундры, покупали водку, муку и патроны,  чупа-чупсы и жвачку  для детей, а потом их упряжки пропадали  в белом мареве бескрайних снегов. "Север, воля, надежда. Страна без границ. Снег без грязи – как долгая жизнь без вранья …" Хрипел на пленке старенького магнитофона  папин любимый певец. С колыбели мальчик слушал песни Высоцкого. Они почему-то тревожили его пока не замутненное сознание. Никаких ламп в городских квартирах, конечно, не было. Городская квартира это не чум оленевода с дыркой в крыше, через которую дым костра улетает в небо. Чум  по-ненецки  мя, а дырка в крыше синекуй. В квартире костер не разведешь. Потому что нет синекуя. Зато в их городке работал замечательный ресторан для детей. Его открыли в здании со скучным названием  "Дистанция Путей".  Прямо напротив железнодорожного  вокзала. Здание обшили оранжевым пластиком, а на фасаде зажгли красную букву "М". Мальчик радовался разным цветам домов в городке. Потому что раньше  он видел только три цвета – белый, зеленый и рыжий. Белым лежал снег до горизонта, а рыжей становилась тундра весной и осенью. Летом даже мох-ягель, который копытили олени, был зеленым. В ресторане, если ты покупал котлету, зажатую между половинками  булочки, тебе давали, совершенно бесплатно, трансформера, похожего на кузнечика. Трансформер сучил ножками, вращал глазами и скрипел суставами.   И гномиков давали,  похожих на сихиртя*, и Охотников пятого  уровня.  А если ты покупал еще пакетик картошки фри и горчичный соус… Запросто мог получить звездолет. На вокзал мальчик тоже приходил часто. Он любил встречать поезда.  Скорый "Москва – Воркута" пролетал мимо. С грохотом и воем вагоны пропадали  в желто-зеленой кисее северного сияния, опоясывющего городок по горизонту.  Мальчик думал, что когда-то он сядет в поезд  и уедет из города навсегда.  Конечно, было  жалко оставлять маму. И учительницу Сталину Ефремовну. Папу жалко не было. Потому что вроде как и он должен тоже уехать… Но уехать почему-то нужно было обязательно.  Хотя, казалось, лучше их городка ничего нет на свете. Котлету-гамбургер и картошку-фри папа называл фаст-фудом, быстрой едой. Тоже не понятно. Мальчик мог сидеть в кафешке и пятнадцать, и двадцать минут. Даже целых полчаса.  Куда дели  "Дистанцию  Путей" и чем теперь занимались путейцы, он не знал. Хотя иногда думал и об этом.  

Были люди и нет людей! Кто же теперь определяет дистанцию путей?

*Сихиртя – в ненецкой мифологии сказочный народ низкого роста, живущий под землей. Внешне белокурые, со светлыми глазами гномики. Сихиртя в легендах часто  трудятся кузнецами, и они очень добры к детям. Любят качаться на качелях, когда поднимаются  на землю, чтобы набрать воды.

Рассказ Сталины Ефремовны на уроке внеклассного чтения.

                                                        3.

Ну да, конечно, так дышать могло только море, которого он еще никогда в своей жизни не видел. Мальчику было девять лет, и родители первый раз взяли его с собой на юг. У мальчика часто болело горло. Родители говорили, что морская вода вылечит ангину. Потому что в морской воде много йода. Они прилетели из тех мест, где бородатые мужики  не ходят в ресторан с буквой "М" на фасаде.  Буровики едят замороженную рыбу с ножа –  называется строганина, и не видят трамваев месяцами. Они летают на вертолетах и качают из тундры нефть.  Может так статься, что половина из них  те самые дембеля, которые  раньше учились в колледже  Переверзиса  и слушали папины рассказы про Римскую империю. Особенно мальчик любил слушать про  бесстрашного гладиатора Спартака и великого  Кесаря – Цезаря.  Цезарь победил Спартака. И подавил восстание рабов. Мальчик так думал. На самом деле, Спартака разбил   другой римский полководец – Марк Лициний Красс.* 

Стараясь не скрипеть раскладушкой, мальчик встал и в окно увидел рассвет.

Седая дымка накрыла пляжи, лежаки, похожие на белых жуков,  блестящих от капелек росы.  И, кажется, всю  страну, в которую они приехали вчера поздно вечером по горам,  дымка  накрыла тоже. Страна называлась Абхазия. Папа много читал про Абхазию еще перед поездкой. И в самолете все время им рассказывал. Про Колхиду и золотое руно. Про мандариновые рощи и ущелье «Каменный мешок». Энциклопедист и умница. Мальчик удивлялся: как он столько запоминает?!

Мама радовалась и кричала:

– В море, мужички ! Прямо с утра в море! Слышите, шумит?!

Отец предлагал:

– Давай сразу, Тамара! По стакану "Изабеллы"  за приезд. И в море!

Мама возражала:

– Устали ведь с дороги, Коля… Лучше завтра с утра.

Не было случая, чтобы мама сразу согласилась с папой.

Снег в их городке выпадал уже в конце августа – начале сентября. Мальчик всегда знал, когда выпадет снег. Он ночью засыпал и сам себе говорил: "Сегодня ночью пойдет снег". Он почему-то знал заранее. Так оно и случалось. Мальчик еще ни разу не ошибся. Папа начинал греметь креплениями и лыжными палками с кольцами. Свечкой он натирал лыжи:

– По первому снежку… Да боже ты мой!

Мама скептически улыбалась:

– По первому снежку ангина обеспечена…

*Красс     некоторые источники предполагают, что молодой Цезарь мог участвовать в боях против войска Спартака. В последней битве у реки Силар Спартак возглавил попытку кавалерийского прорыва к ставке Красса, рассчитывая убить проконсула и переломить ход битвы. Но Спартак  потерпел неудачу и погиб в схватке. Шесть тысяч рабов были взяты в плен и по приказу Красса распяты вдоль Аппиевой дороги.

Рассказ папы мальчика на занятиях исторического кружка.

Она напоминала, что у мальчика слабый иммунитет.

Мальчик не знал, пошли родители ночью купаться или нет?

Их широкая кровать стояла в глубине комнаты. У них-то с иммунитетом все было в порядке. Чего же не искупаться ночью!

Мальчик переживал, что родители часто ссорятся из-за него.

От терраски до шипящей полосы прибоя было не больше ста метров. Ну, может,  двести. Он пошел босиком. По крупной гальке шагать оказалось трудно. И он шагал на цыпочках. Волны шипели и лопались белыми пузырьками. Так шипит кока-кола, когда наливаешь ее в стакан. Папа пить кока-колу не разрешал. Он считал ее вредным для желудка напитком. Булочку из веселого ресторана называл ватной, а трансформеров обзывал уродиками.  Мальчик с мамой тайком бегали на вокзал, с удовольствием  ели горячие  гамбургеры, запивая кока-колой. Картонная коробка мальчика пополнялась очередным трансформером.  Папа вечером перебирал  игрушки:

– Опять в "Макдональдс" пробирались, белорусские партизаны?

Мама родилась в городе Витебске, на родине великого художника Марка Шагала. Папа сказал, что Шагал родился полумертвым. Как это? Мальчик думал, что Шагал – это такой солдат, "аты-баты, шли солдаты". А имя его Шагал. Но переспрашивать не стал. Он негра, когда был совсем маленьким,  называл легром. Живого негра он первый раз увидел в Воркуте, куда они ездили с папой на зимних каникулах. Негр был тёмно-лилового цвета, в унтах и в лисьей шапке. Мальчик, как завороженный, долго смотрел ему вслед. Негр повернулся и показал мальчику язык. Язык был розовый.

Мама кричала с кухни:

– Даже американский президент любит пиццу и гамбургеры!

Папа отвечал:

– А русский и белорусский президенты любят картошку с капустой и квас.

Мальчик папе верил. Хотя он сам никогда не видел ни по телевизору, ни в ютубе, чтобы Лукашенко или президент Путин  пили квас.  Иногда Путин  держал в руке бокал с чем-то желтеньким. Мама говорила, что это шампанское.  А папа шампанское называл шипучкой или просто вином. Он так и говорил своим дембелям  после приема зачета: «Только не водку! Давайте выпьем шампанского вина! Приучайтесь к культуре потребления алкоголя».  Мальчик шампанское вино уже однажды попробовал. Допил из бокала, когда помогал маме убирать посуду.  Их как раз провожали из тундры в городок. И  соседи пришли к ним домой – на пирог с грибами, строганину и шампанское. Шампанское по вкусу напоминало кока-колу. Пузырики лопались в горле. Мальчик думал, что все президенты в мире живут не так, как остальные люди. Во всяком случае, строганину, обмакивая в перец и уксус,  они не едят. Потому что они как цари. Цари должны есть абхазские мандарины – без косточек,  осетров, камчатских крабов, торт "Наполеон".  А не гамбургеры.  Тут мама не права. Может быть, еще конфеты "Ласточка", вкуснее которых ничего на свете нет. У мальчика, помимо ангины,  был детский диатез, и "Ласточку" он получал один раз в месяц – по две конфетки. На уроке  любимая учительница мальчика, Сталина Ефремовна, спросила:

– Как вы думаете, дети, кто такой Президент?

Все повыскакивали из-за парт и закричали на перебой:

– Президент страной управляет! Военный парад на Красной площади принимает! А еще он он птиц спасает, сперхов, и тигров уссурийских.

Отличница и задавала Валька Переверзис – внучка директора колледжа, конечно, тут же сумничала:

– Он помогает братским народам Армении, Украины и Белоруссии.

Азейбарджан Валька не назвала. Потому что в их "втором-а" классе почти все ученики выговорить слово Азербайджан не могли. Говорили  Ажербаджан. А вместо «стерхи» произносили «сперхи».

Мальчик поднял руку и сказал:

– Президент – это Кесарь!

Сталина Ефремовна нахмурилась:

– А кто такой Кесарь?

– Кесарь – тиран и диктатор. Был один такой, в Риме,  Гай Юлий Цезарь… И еще много других кесарей было в Римской империи. Мне папа рассказывал. Цезарь  был очень жестокий и умный.  И он хотел обязательно стать царем. И всех себе подчинить. Наш президент тоже хочет всех себе подчинить.

Валька с интересом посмотрела на мальчика.

Папу мальчика вызвали в школу.

Мальчик стоял за дверью класса и почти все слышал. Он не хотел подслушивать, но так получилось. Папа ему сказал: «Выйди из класса и дождись меня за дверью». Вот он и дожидался.

– Зачем, Николай Иванович, первокласснику знать про диктаров? Кесарь – титул римских императоров. У русских царей были свои титулы. В свое время мальчик  сам все узнает про тиранов и деспотов. Опять же, совершенно неуместно сравнение с Президентом… Не рано ли мы детей к оппозиции подталкиваем? Что вы все время хотите показаться умнее всех? Прямо из штанов выпрыгиваете. И детей своих тому же учите. Вы, между прочим, стали Учителем года, Николай Иванович!

Папа отвечал – мальчик слышал – с раздражением:

Ну, по совести говоря, царем Юлий Цезарь стать не очень-то и хотел. У него было достаточно власти. Сталина Ефремовна,  я вам вот что скажу. Само по себе невежество не опасно. Опасно – воинствующее невежество! Помните,  Петр Первый  уехал за границу учиться? Кто управлял Россией во время отсутствия Петра?  Князь-кесарь Федор Ромодановский!  А вот еще взять, для примера,   наш коллэдж,  буровиков и сварщиков…

Слово "коллэдж" он произносил нарочито вульгарно, с буквой "э".

– Теперь каждый «троечник»  непременно   слушатель коллэджа.  Ну, как же!  Вместо экзамена – передача "Поле чудес". ЕГЭ называется.  Отгадай с трех раз, куда впадает Волга? "А" – в море Баренцова, "бэ" – в Аральское, "гэ" – в Каспийское… А она, Сталина Ефремовна, как впадала тысячу лет в Каспий, так и впадает! Происхождение  американского, или, скорее, английского, слова колидж , уважаемая Сталина Ефремовна, восходит к латинскому collegium. Что значит "товарищество" и "содружество".  Опять Римская империя! Вон Америка – всю свою государственную доктрину выстроила на Римском праве… История ходит за нами по пятам.  Вы, когда-нибудь думали, Сталина Ефремовна, почему у вас такое имя?

За дверью притихли. Там еще и завучиха школьная стояла, Глафира Сергеевна Переверзис, жена папиного начальника Афрония. Любимая учительница мальчика обиделась. Она была уже лет десять как  на пенсии. Ее пригласили преподавать в младших классах, потому что учителей в школах не хватало по  всему Северу. Сталина Ефремовна ответила:

– Не занимайтесь демагогией и не переходите на личности, Николай Иванович!  Мои родители не были сталинистами. Если вы на это намекаете. Отец строил Череповецкий  комбинат. В мае пятьдесят восьмого года получили первую сталь. Горячий слиток возили по всему городу.  Люди ликовали… Я родилась на следующий день, 2 мая.  Поэтому меня назвали Сталина. А Иосифа Виссарионовича к тому времени уже пять лет, как похоронили. Мои родители были большими энтузиастами. Песенку  такую пели: "Едем мы друзья, в дальние края, станем новоселами и ты, и я…"  Вы ее не помните уже. А, скорее всего, и не знали вовсе. Зато помните про кесаря Ромодановского. А папу потом перевели в Воркуту. Между прочим, он – из семьи репрессированных. Мой дед был врагом народа и сидел по пятьдесят восьмой статье. Его реабилитировали посде съезда партии, когда культ личности Сталина развенчали.  Что получилось с Америкой, которая жила по образу и подобию любимой вами Римской империи, вам лучше знать. Вы же – Учитель года,  Николай Иванович!

– Во-первых, Сталина Ефремовна, Римская империя не очень мной любима. Как, впрочем, и Америка. Я Заполярье люблю. Во-вторых, вы первой перешли на личности. При чем здесь Учитель года? В-третьих, что ж вам так хочется меня с сыном в "белоленточники" записать?

Скандал нарастал. Но вовремя вступила Глафира.  Как мальчик понял, она была – ни нашим, ни вашим. Договорились, что пока, на время, папа не будет звать мальчика на занятия своего исторического кружка. Слишком мал еще.

Когда шли домой, папа, в утешение, сказал насупленному мальчику:

Потом вернешься в кружок. А пока я тебе книжку подарю одну, очень толковую – про Рим. В общем, это не совсем книжка, а переплетенная рукопись. Мы ее в кружке с ребятами  сочиняли и собирали два года. Называется «Древний Рим. Такой, каким он был».

Мама называла папу залупонистым. А дембеля в техникуме, за спиной Николая Ивановича, обзывали его упоротым.

– Ты, Коля, своей смертью не умрешь… Ты ведь на всех залупаешься… На меня, на телефоны, на кока-колу и гамбургеры, на Переверзиса. Теперь вот на Сталину Ефремовну!

Папа на уроках истории отбирал у дембелей телефоны и ссыпал их в пластиковый тазик, который брал у тети Зины, повара и уборщицы техникума-интерната. Она в этом тазике мыла грязную посуду. Дембеля обижались. Папа бегал по кухне и картинно воздевал руки к потолку:

Ее деда расстреляли по пятьдесят восьмой… Только в России внуки репрессированных могут называть своих дочерей Сталинами!

Папа все время боролся против нарочитого, считал он,  засилия  технологий.  Он был против "стрелялок" и гаджетов. Мальчику разрешалось сидеть у компьютера не больше часа. Папа  говорил  маме:

– Посмотри, Тамара, во что превратились социальные сети в России! Фейсбуки, инстаграмм, одноклассники. Они превратились в помойку, в сборище негодяев и мерзавцев, оскорбляющих друг друга! 

Папа мыслил на уровне стран, государств и наций. На уровне их дома, техникума, школы, городка или Заполярья  он не мыслил.

Мама спокойно отвечала. Она не была упоротой.

– Интернет такое же вечное изобретение, как бумага, электричество и пеницилин. Ты собираешься в Москву на слет учителей.  На оленьей упряжке поедешь или полетишь на самолете?

– Да, прогресс не остановить… Я это знаю.  И я не ретроград. Но если не люди, а роботы будут качать нефть с помошью компьютерных технологий и мы будем отсылать старикам-родителям новогодние открытки по вотсапу, мы будем носить их джинсы, с дырками на заднице, слушать их рэп, бессмысленный и беспощадный,  жрать их гамбургеры… И собирать пластиковых уродов. Даже не образцы, а образчики новой культуры воинствующих невежд. Варварство приходит на смену цивилизациям. Технологии меняют образ жизни! Они его корежат по своему подобию. Нации теряют индентичность. Ненцы – уже не ненцы!

   А чем тебе джинсы-то не угодили? Во-первых, у них дырки на коленях, а не на заднице. Во-вторых, нормальные штаны. Вся нация, как ты говоришь,  в них ходит. И сам ты носишь. И Переверзис в джинсах щеголяет! Только дед Прокопий все  еще в каких-то зэковских штанах-ватниках ходит.

– Вся нация отсылает друг другу котиков по смартфонам. Был недавно на буровой – у них в вагончике нет ни одной книги, кроме ниструкции по противопожарной безопасности. Нефтяники,  добытчики главного богатства– нефти! Важнее только космос и искусственный интеллект.

Папа, зажигаясь в споре, переходил на мировые масштабы. Он так мыслил.

Мама нефть не качала. Она создала сайты приключений, игры компьютерные, и зарабатывала больше папы. И даже больше сварщиков.

– Тамара! Было древнегреческое слово норма. Норма вина, развлечений, богатства. Русские потеряли норму! Нам, как диким племенам в Африку, завезли огненную воду, бусы и бритвочки… Вот что такое интернет для русских, чукчей, якутов  и ненцев… Посмотри, во что превратили тундру? Зато теперь все ходят не в звериных шкурах, а в куртках "Коламбия", жрут гамбургеры  и повально мрут от огненной воды… Забрали не только нефть, алмазы и золото! Душу вынули, Тамара! А дети с малых лет говорят только про деньги, которые зарабатывают их родители. Кто больше? Послушай нашего сыночка и его дружков!

Мама соглашалась:

– Да! Дети всегда жадные. С пеленок. И они любят деньги… Только послушай их! Они хотят купить все-все на свете. Им все надо. И даже клады ищут под землей.  Вот и наш сыночек…

А что – сыночек? Мальчик и правда давно хотел купить себе унты, лисью шапку, как у негра в Воркуте, и кожаную летчицкую куртку «Пилот» с эмблемой крылышек на кармане. Он представлял, как войдет в класс – в рыжих унтах и с белым шарфиком-кашне на шее. Однажды он видел такого вертолетчика в местном аэропорту. Лучше шапки, конечно, будет шлем с защитными окулярами. Валька Переверзис, конечно, ахнет! И потом, дались им эти деньги и гамбургеры. Сто раз повторяют одно и то же. А мама и мальчик гамбургеры любят. Нормальная котлета. Главное успеть съесть ее горячей. И лапшу «Доширак» хлебают тоже с удовольствием.  Мальчик почти все понимал в спорах папы и мамы. Он не понимал только одного, почему русские поработили ненцев? Было такое ответвление в спорах отца и матери. У них в классе учился Витька Пэдарангасава, интернатовский, сын знатного бригадира оленеводов.  Интернат существовал как раз при папином техникуме. Витька не только лучше всех метал олений аркан тынзей, но и с двух рук, не глядя, набивал эсмээски. Мальчик попросил показать, как он это делает. Витька, тоже залупонистый, заважничал:

– Фамилию мою правильно выговоришь? Тогда покажу.

Азербайджан и Пэдарангасава правильно произносила только Сталина Ефремова. А залупонистых и упоротых среди ненцев хватало. Точнее сказать, что залупонистыми они были почти все.

Папа объяснил мальчику, что в пальцах ненцев особая моторика. Она природная. И рисовал Витька лучше всех в классе. На доске мелом он проводил две параллельные прямые. Потом измеряли линейкой. Ни на миллиметр не ошибался! Сталина Ефремовна говорила Витьке:

– Умничка!

Мальчику она никогда так не говорила.                                                      

                                                        4.

Мальчик сел на гладкое, отполированное зелено-изумрудной водой, бревно, сучковатый комель которого уже почти заплыл песком и галькой. Такие бревна и коряги они встречали на берегах таежных речек, когда папа брал его с собой на рыбалку. Солнце еще не вставало. Но мальчик хорошо видел  ровную линию горизонта, длинный мол, вдающийся далеко в море, шлюпки, привязанные к толстому канату пирса. И стайку гидроциклов в отдельной гавани. Море, конечно, было прекраснее тундры. Тут даже спорить не о чем. Прекраснее и – всё! Волнение теснило грудь мальчика точно так же, когда он дышал в проталину  тундры. Несколько лодок, перевернутые кверху днищами, лежали  на бетонной площадке, откуда и начинался мол.  Мальчик подумал: "Вот  где  будет мой  штаб… Под лодкой".  В мире осталось совсем немного мальчиков, которые  до сих пор строят штабы. Мальчик был тем самым мальчиком, который упорно, везде,  где только мог, начинал  строить штабы. Особенные места, скрытые от взрослых. Там можно спрятать  необходимые  для мальчишеской  жизни вещицы. Патроны-гильзы  от взорвавшейся петарды – почти готовая "взрывчатка";  кем-то выброшенные цветные провода – пригодятся для "рации"; сломанный длинный фонарик без кнопки включателя  – можно батарейки присоединить напрямую и получится прожектор, прожигающий темноту; заржавевший перочинный ножик –  очень легко отмачивается в керосине, а потом напильником вытачиваешь стилет. Стилет – обязательно, потому  что стилет –  обоюдоострый клинок. С  перочинным ножичком, которым подтачивают карандаши,  в разведку не пойдешь.  Зачем мальчикам штабы?  Человеку, входящему в  мир, нужно свое пространство. Где не будет Глафиры Сергеевны Переверзис.  "Не бери без спроса мел, положи на место тряпку, отключи компьютер – в танчики поиграешь у папы на кружке…" Раньше папа работал в школе, а потом Переверзис пригласил его в техникум. Считалось, что папа пошел на повышение.  Школьные учителя завидовали ему. Потому что нефтяники  платили педагогам, конечно, больше, чем учителям в школах… Нефть, сказал папа, главное богатство мира. Не зря дембеля рвались в сварные. Надо попросить папу купить мальчику лисью шапку и унты.

Была еще одна причина для открытия штабов, но мальчик ее пока не знал. Дед Иван  Иванович рассказывал, что когда-то, для мальчика очень давно, все  советские люди прошли через войну.  Сам дед  ее тоже почти не помнил, потому что родился  сразу после войны. Про карточки хлебные помнил, про блокаду в Ленинграде. Сейчас такого города, Ленинграда,  уже нет. Что-то  деду рассказывал его отец – тоже Иван.  Иван-2 был настоящим  разведчиком, ходил за линию фронта  и брал языков. Тоже не очень понятно. Языками называли не английский и немецкий языки, а пленных фашистов. Они должны были рассказывать  в красноармейском штабе  про свои военные секреты и тайны.  Для этого плененных языков  требовалось  расколоть. Мальчик спросил:

– Их что – пытали? Как Спартака?

Дело происходило на летних каникулах – приехали к Ивану Ивановичу в гости. Рыбачили на прудах у церкви, за Торжком. Папа, памятуя  бурное объяснение со Сталиной Ефремовной,  внимательно посмотрел на сына.

– Во-первых, Спартак погиб в бою. Его римские солдаты убили, дротиком. В плен он не попадал. Стало быть, пытать Спартака не могли. Во-вторых, кто тебе сказал, что красноармейцы кого-то пытали… Хоть бы и фашистов?

Мальчик удивился:

– Папа, ты что – не знаешь?! Правда! Сталин послал телеграмму по всем штабам:  фашистов и врагов народа можно пытать!  Зэков и космополитов безродных – тоже. Отец Переверзиса  нам на классном часе сам рассказывал, как его держали  в специальной яме, в вечной мерзлоте. Называлась яма карцером.  Есть давали только мерзлый хлеб и воду. Он спал на земле. Была такая тайная организация со штабом в Кремле. Она "Смерть" называлась.  Им тоже разрешали пытать фашистов.

– Все-таки, наверное, не "Смерть", а "Смерш". Военная контрразведка, созданная в годы войны. Она ловила немецких шпионов и предателей.

Николай Иванович с ужасом уставился на своего мальчика. Боже, какая каша в голове! Штаб в Кремле, яма в вечной мерзлоте… Просто ошметки  истории. Так листочек, бывает,  порвешь, а потом не знаешь, как сложить клочки, чтобы прочесть заново. Наверное, надо, действительно, пока не  пускать его на занятия кружка. Иван Иванович тоже смотрел с интересом на внука. Отголоски правды мальчика были такие. В мае 1937-го года  прокурор Вышинский, в присутствии  Сталина и наркома Ежова,  намекнул на необходимость применения насилия,   чтобы заставить маршала Тухачевского  признаться в государственной измене. По воспоминаниям бывшего военного прокурора Афанасьева, Вышинский развил "теорию" о непригодности гуманного обращения с врагами. Дескать, царские жандармы с революционерами не церемонились. Сталин, якобы, бросил на ходу: "Ну, вы там  смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить!"  Верить – не верить воспоминаниям Афанасьева? Но далее, папа мальчика хорошо помнил, следовали исторические факты. На совещании руководителей региональных НКВД, в июле 1937-го года,  перед массовыми арестами,  Ежов и его заместитель Фриновский прямо сказали советским чекистам: "Можете применять и физические методы воздействия". В январе 1939-го года Сталин специальной шифротелеграммой  оповестил руководителей партии и НКВД, что "применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937-го года с разрешения ЦК ВКП(б)".

Как мальчику рассказать и, самое главное, объяснить все это?*

Сможет ли он понять правильно?

Отец спросил:

– Кто тебе все это рассказал?

 – Витька Пидара… Пудара… Да ты его знаешь. Он у нас в классе самый умный. Умнее Вальки Переверзис!

– Пэдарангасава. Чтобы правильно произносить трудное слово, нужно в уме поделить его на две части. Пере-верзис, Пэдаран-гасава. Азер-байджан.

Николаю Ивановичу почему-то сразу вспомнилось, что их Ненецкий национальный округ, единственный в стране, недавно проголосовал против поправок  к  Конституции. Он спросил:

– А что за штаб в Кремле?

– Ты что – не знаешь? Не прикалывайся, пап…

– Я не прикалываюсь. Госсовет, что ли? А они, там в Кремле, сейчас кого пытают? Фашистов победили,  космополит безродный один остался – Прокопий Переверзис.

Дед Иван Иванович, тоже сварной, но только уже на пенсии, рассмеялся:

*Все это " Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет  через двадцать-тридцать-сорок  лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие  ("секретное тавро"), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе бессоницей, жаждой и избивать в кровавое мясо,  – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом".

Выписка папы мальчика из "Архипелага ГУЛАГа" Александра Солженицина.

– А враги народа – пидар-моты и казно-крады.

Он специально поделил слова пополам.

Папа строго посмотрел на деда Ивана. А сыну посоветовал:

– Начни-ка лучше с народных сказок и русских былин…

И тут же осекся. В сказках и былинах тоже всякого и разного хватает.

На донке у мальчика зазвонил колокольчик. Он бросился подсекать спиннинг:

– Папа, карп! Огромный, кажется…

Идея штабов, и необязательно коммунистических, возникала не только в голове первых русских скаутов, замечательного  писателя-воина  Аркадия  Петровича Гайдара и китайских реформаторов под предводительством Мао.

А еще мы, конечно, всегда готовились к защите. И продолжаем готовиться.  Возродили соревнования ГТО и "Зарницу" –  игру юнармейцев, а теперь еще исторические реконструкции. Как на Бородинском поле  мы разбивали  французов.  А мы их там разбили?  Тогда  почему Москву оставили?  Хитрый Кутузов, он заманил Наполеона на погибель… Оказывается, что и одноглазым Кутузов вовсе не был. Его художник так нарисовал. Чем больше мальчик интересовался историей  и чем больше папа отвечал на его каверзные вопросы, тем яснее мальчику становилось, что взрослые много чего напутали в прошлом.  И продолжали путать в настоящем, приспосабливая  давно минувшие события под надобности сегодняшнего дня. Нет, свой штаб, где они с Витькой расскажут друг другу  не выдуманную правду, был просто необходим. Штабы в подвалах и базы под шлюпками  мальчики строили сами. Не по приказу  маршала Сталина, прокурора Вышинского, или диктатора Цезаря.  "Витька Пэдаран-гасава метнул гранату дальше всех, – докладывал  мальчик папе,  – получил значок ГТО, а у меня третий разряд!"

Папа начинал бегать по комнатке в их общаге-малосемейке:

– Опять всеобщая милитаризация… Страна готовится к войне! А мои студенты на вопрос «Кто победил во второй мировой?» уверенно отвечают: китайцы! Почему китайцы?! Да потому, что их больше всех на земле! А тут еще ты со своими "танчиками"!

Камешек в мамин огород. Игра «Танки», придуманная двумя белорусскими парнями,  охватила миллионы мужиков во всем мире. И опять  масштабы. Не «второй-а»  класс готовился к защите и обороне, а целая страна.  Мальчишки строили в лесах шалаши, девчонки придумывали  свои секретики.  Секретики это совсем просто. Надо зарыть  в земле цветные осколки стеклышек. Не потому, что в доме нет красивых чашек. Во многих домах они уже были. Но девочки хотели своей красоты. А мальчики хотели защищать девочек. И свою страну. Сначала – от фашистов. Потом, уже в наши дни, от инопланетян,  монстров и американцев.  Которые могут на нас напасть – в школе говорили. Защищать, если они настоящие мальчики.  Когда-то  вообще не существовало  пацанов, которые  не устраивали бы шалашей и каморок на чердаках, в полуподвалах, а, нередко, и просто в зарослях кустов, или на ветках деревьев, называя их везде одинаково штабами.  Недавно появилось понятие база. Похоже, оно пришло из компьютерных игр. Большинство мальчишек уже играли в стрелялки, догонялки, и всякие другие перделки. Перделки – папа так выражался. А  самые глупые мальчики и девочки играли во  «фрутики»  и «пузыри».  Папы и мамы играли в «Мафию» и «Монополию».  Витька Пэдаран-гасава играл в "Киберпанк-2077", самую продвинутую  игру подростков.

Перед базой и штабом всегда шла нычка. Нычка – совсем просто. Когда ты находишь нужную для будущего штаба вещь, ты её прячешь от взрослых и детей-конкурентов.  Заныкиваешь.  Главное спрятать  быстро  и запомнить место, куда спрятал.  Нычку можно сделать за сливным бачком унитаза в туалете, под матрацем у себя в комнате, на балконе и на антресолях.  Очень хорошие получаются  нычки  в огороде  и в  яблоневом саду деда Ивана Ивановича. Приехав на море, мальчик первую свою нычку сделал под крыльцом домика.  Прямо на площадке перед бунгало, в свете фонаря,  он увидел  цветные проводки и петарды, похожие на связку гранат. Петарды уже взорвались,  раскрасив  фейерверком  чернильное небо. Остались картонные гильзы.  Незаметно для мамы и отца он закатил их ногой под крылечко.  Рация и гранаты для будущего штаба.

                                                        5.

Мальчик услышал шаги за спиной. Рядом с ним присел на бревно лысоватый и небритый дядька. Представительный, с накачанным торсом и с большими залысинами со лба. Лет, наверное,  сорока,  в растянутой на животе майке. На майке было написано  "Президент Путин".  И на спине оттиснута фотография  Владимира Владимировича в морской пилотке. Папа мальчика был худым и жилистым, в очочках тонкой оправы.  Часто сутулился. Мама называла его ботан. А иногда еще обиднее – дрищ. Но папа не обижался. Пришедший  дяденька дрищом не был. Он протянул мальчику бутылку с лимонадом: 

– "Тархун" будешь? Настоящий, из Грузии!

Пояснил:

– Вчера брат приехал – он шоферит в Кагалыме. Немного посидели, ну?!  Чачу с "Изабеллой" мешать не надо. И никогда не кури натощак.

Он говорил почти без кавказского акцента, который русские слышат в речи любого грузина, азербайджанца или армянина. Мальчик знал город нефтяников Кагалым. Город был недалеко от тех мест, где мальчик родился и рос.  И он   уже знал, что такое чача и "Изабелла".  По дороге в Гудауту они остановились у придорожной лавчонки под навесом, и отец много чего там купил. Мягкий хлеб лаваш – он пах горячей печкой, мелкий виноград киш-миш – мальчик отщипнул от кисточки и почувствовал на языке медовый  вкус, копченый сыр, свитый в жгутики, шашлык и две пластиковые двухлитровые бутыли. Одна со светлой жидкостью. Продавщица, пожилая  тетенька с гордым профилем, в черном платье и такого же цвета косынке, значительно сказала про бутыль со светлой жидкостью: "Шестьдесят градусов! Попробуешь?"   А вторая  бутылка с темно-бордовым, похожим на гранатовый сок, вином. Отец глотнул из маленького пластикового стаканчика, крякнул, затряс головой. Женщина уже подавала ему кусок лаваша с другим сыром – белым и рассыпчатом. Вторую бутыль отец передал маме: "Вкуснее "Изабеллы" в мире вина нет, Тамара! Сорт винограда такой. Мы в студенчестве пили".  Продавщица улыбнулась: "Вкуснее только коньяк "Айнар". У меня домашний есть. Лучше фабричного."  И протянула другой стаканчик. Мама замахала руками. Коньяк отец пробовать не стал.  Он тоже знал правило, которое  кавказец рано утром объяснит мальчику.

– Постараюсь запомнить,– вежливо ответил мальчик.

Все так говорят. Но мало, кто помнит.

Память человека капризна,  как второклассница Валька Переверзис, которой мальчик предложил донести портфель  с учебниками до дома.

От лимонада мальчик не отказался. На этикетке прочитал: "Нахтари. Грузинский лимонад. Тархун, безалкогольный среднегазированный охлаждающий напиток". Пузырьки "Тархуна" шипели, пенились и приятно лопались на языке. Что-то напоминало. Мальчик сказал:

 – Вкусный! Вообще-то я  кока-колу люблю.

Небритый чуть ли не обиделся:

– Только не говори мне, что ты еще и гамбургеры любишь!

И этот про гамбургеры.

– Хачапури кушал? Лодочка такая. Яйцо, сыр, фасоль, запеченые  в лаваше. Я тебя угощу.  Вы в  каком домике остановились? Кажется, в десятом… Вы же ночью приехали.  Вас Гогия привез. Мы как раз с братом на веранде сидели. Я здесь завхозом работаю.  Тебя как зовут?

Мальчик задумался. Не то, чтобы он забыл, как его зовут. А как лучше представиться – Нестик или Нэст? Нестик – по-девчачьи, Нэст – как-то не по-русски. Вообще-то у него было редкое, даже по нынешним временам, имя Нестор. Так его назвал папа. Понятно – историк.  Русские имена снова входили в моду. Мама называла его Нестик, напарник по штабу, Витька  Пэдаран- гасава, Нэст, а  старшеклассники, тоже дембеля, только свои, школьные, дразнили Махно.  Но потом  у него появилась  другая кличка – Клочок.  Мальчик родился с белой прядью среди черных и жестких волос на голове.  Черный ежик с белой отметиной. Мальчик с отчетливо выраженной сединой над правым виском. Врачи сказали, что у него, наверное,  нарушилась пигментация волос.  Это случается.  Часто на генном уровне. Папа мальчика, Николай Иванович,  к  своим сорока  пяти годам был соль с перцем. Так говорят про тех дяденек, у кого ранняя седина тронула голову. Дед Иван Иванович  – тот совсем белый. И теперь вот голову их наследника, внука и сына, словно коснулся  полярный иней. У мамы  с отцом, когда мальчик родился, вышел спор. Мама хотела назвать сына красивым именем Северин. Отец настаивал на Несторе.

– Его в школе будут дразнить Махно!

– Во-первых, мало уже кто знает, кто такой батька Махно. Во-вторых, меня же не дразнят Царем. Хотя я и  Николай.  И ты не царица Тамара. Некоторые имена вызывают устойчивые  аналогии  с историческими личностями. Нестор   не только анархист, но  еще и русский летописец. Один из авторов "Повести временных лет". А то кругом одни Анжелы и Альберты.У  меня был ученик Нельсон. Все его звали Манделой. А в котельной  у нас, в колледже, работает сантехник, зовут Ихтиандром.

– Не ври, Коля!

– Я сам паспорт видел. Он очень гордится своим именем.

– Ну хорошо… А как я его, маленького, буду звать?

– Как-как… Неша… Нестиком будешь звать!

Мама занималась компьютерными IT-технологиями – движками, дизайном и написала программу парка виртуальных приключений. В их городке она, одной из первых, открыла развлекательный сайт. Он назывался "Монстр приходит трижды". Регистрация  на сайте – триста рублей.  Для северян не такие уж и большие деньги. Сайт пришлось расширять –  столько оказалось желающих повидаться с монстром. "Нестик" звучало почти как "джойстик". Джойстик, с английского, палочка радости. Вертикальная ручка, которая качается в двух плоскостях и позволяет управлять виртуальным объектом в трехмерном пространстве. Папа мальчика к тому времени стал завучем по учебной работе в техникуме у Переверзиса.  География отпала сама по себе.

– Меня зовут Нэст,– сказал мальчик и протянул ладошку, для знакомства.

– Ты не русский, что ли? – удивился небритый.

Мальчик был чернявый и смуглый. Хотя он еще не загорал. Со слегка раскосыми глазами и острыми скулами. Кто-то в их роду все-таки был из местных, из северян. То ли якут, то ли ханты-манси. Может, ненец. Когда долго живешь среди какой-нибудь народности, незаметно становишься похожим на нивха. Или на ненца.  Да еще клочок  седины  на черной голове.

 – Вообще-то меня зовут Нестор.

– Нормальное имя. А то Нэст какой-то! Меня зовут Автандил. Можешь называть дядя Автандил, а можешь просто Автандил.

Он пожал ладонь мальчика. И засмеялся.

– Не автомир и не автодил, Автандил! Запомнишь?

 – Уже запомнил, дядя Автан-дил, – ответил  Нестор.

Мальчик был смышленый, все советы папы он старался выполнять.

Было тепло, но уже наступила осень, и на мокром бревне лежал листочек октябрьского клена. Как звездочка. Прибежала собака светло-коричневого окраса с длинными ушами и с обильной шерстью на брюхе. Она подскуливала и тыкалась носом в колени Нестора. Он погладил собаку по голове и ощутил шелковистость ее шерсти. Собака забралась к нему на колени, свернулась клубком, а носом уткнулась под мышку. Мальчик  восторженно посмотрел на дядю Автандила.

Мальчик просил у родителей щенка. Мама говорила:

– Вон сколько в посёлке бегает лаек. Все твои!

А потом, уже в городке, собаку держать было негде. Жили в тесной квартирке общежития для малосемейных. Общежитие так и называлось – малосемейка. Одна кухня на пол-этажа, общий коридор, где на стенке висят санки и велосипеды. У дверей комнат – детские коляски.

Гагра, сука, порода кокер-спаниель. Она здесь живет, возле столовой.

– Какая породистая собака!

– Беспризорница, заметь – без ошейника. Старая уже, лет, наверное, десять… Видишь – шерсть лезет и глаза слезятся. Еще и хромает. Говорят, ей миной лапу перебило. Не знаю… Мины у нас давно убрали. Сам увидишь, сколько брошенных собак в Гудауте, бродят стаями. А эта из Гагры прибежала. Потому ее и зовут Гагрой. Ну, ладно, Нестор, мне надо идти. Кофе сварить, матрасы растащить по лежакам, шезлонги расставить. Скоро люди купаться пойдут. «Тархун» себе оставь.

– Хотите я вам помогу, дядя Автандил?

– Лучше искупайся. Днем я буду красить лодки. Лежат почти все лето без моря, рассохлись, – он показал в сторону шлюпок у мола,    приходи, поможешь. Потом мы с тобой на рыбалку поплывем. На скумбрию. Знаю одну банку. Банка – это такая точка в море, песчаная, рыба там собирается.

Нестор посмотрел на море. Подумал: "Штаб можно построить в шлюпке. Капитанская рубка. Еще ни у кого не было такого штаба".

– Не холодно утром купаться?

– Наоборот – вода в море сейчас, как парное молоко… Гагру сильно не корми, Нестор.  Она потом от тебя не отвяжется. 

                                                

                                                        6.

Мальчик снял футболку и  шорты, поежился – все-таки ему показалось, что прохладно. Как-никак, начало октября. Босой ногой потрогал воду. Автандил не обманывал, море оказалось теплым. Он сбросил трусишки  и голый – все ведь еще спали, а спаниель Гагра не считается,  вошел в море. Сразу, чтобы не испугаться и не вернуться на берег, мальчик нырнул.  Трусы он снял потому, что не хотел выдавать себя. Придет в бунгало мокрым, и мама скажет: "Опять без спроса?! Вот ведь придумал – купаться без взрослых в шесть часов утра! А если простынешь?"

Трудно описать то, что мальчик испытал в море. Почти невозможно.  Это как первый раз пробуешь  в тундре на морозе  абхазский мандарин. Ты его от шкурки очистил – сразу остро запахло мандариновой корочкой, потом одну дольку, похожую цветом на оранжевую морошку, отделил, и – впился зубами в сладчайшую мякоть! Есть надо по одной дольке. Много мандаринов на севере не бывает. Или пьешь грузинский лимонад. Пузырьки взрываются в горле. Нет… Все равно не точно! А… Вот как! Снится сон, что задали контрольную по арифметике  и почему-то Переверзис гневно говорит: "Садись, Нестор – "два"! Из-за твоих «успехов» мы твоего папу уволим из колледжа!" Добрый Переверзис.  На самом деле он не такой, как снится. Из-за каких «успехов»? А рядом стоит любимая учительница  Сталина Ефремовна  и горько плачет… Вынести невозможно! Мальчик просыпается в холодном поту и видит: на стуле лежит приготовленный  рюкзачок с учебниками и тетрадками, будильник показывает семь часов утра, никакой  контрольной  и "двойки"в помине  нет… И тебя охватывает огромная радость от того, что ничего плохого с тобой и с близкими тебе людьми не случилось. Беда прошла. Потому что есть море. И оно теперь – твое.

Он увидел, что на площадке перед домиками появились первые люди. Многие в халатах и панамках. Автандил стелил толстые и неуклюжие матрацы на лежаки. Матрасы разбегались из его рук, как каракатицы. Казалось, что они тоже хотят искупаться в море. Мальчик понял, что надо возвращаться домой. К бревну, на котором они сидели с дядей Автандилом и где он оставил свои вещи, шагала девчонка. На ходу она ела синюю сливу. Мальчик заторопился, но было поздно. Девчонка с белесым хвостиком на затылке и в очках пришла и села на бревно. Гадина очкастая. Гагра припала на передние лапы и звонко залаяла. В то же время ее хвост дружелюбно  колотился по  гальке. Было непонятно, то ли собака охраняет вещи мальчика, то ли она рада видеть девочку.  Сливу девчонка не доела, и, неловко, по-девчачьи размахнувшись из-за головы, бросила ее в море. Словно целилась в мальчика.  Слива шлепнулась почти рядом. Он увидел, что от обгрызанной сливы в прозрачной воде потянулись, как паутинки,  красные нити. Наверное, сок. Мальчику стало противно.  На кровь похоже. Хорошего настроения как не бывало. Без трусов выходить на берег перед девчонкой он не мог. К тому же она была явно старше.  Со взрослыми девчонками  у Нестора были сложные отношения. Последний раз девчонки забросали осколками кирпичей и штукатуркой их штаб в Гуреевском овраге. Когда дошло до разборок, то девчонки объяснили, что кто-то завалил их секретики строительным мусором из оврага. Они просто побросали мусор обратно.  Осколок кирпича чуть не задел мальчику голову. Можно было бы согласиться и простить девчонок. Ну, не знали они, что в овраге спрятан штаб. Если бы девчонки не засняли свою подлую акцию на видео и не выложили в «Одноклассниках». Они свои проделки снимали на телефон. Как-то они связали одной девочке руки за спиной  и заставляли ее пить портвейн из бутылки. Видос собрал несколько сотен лайков. Девчонка плакала и пить не хотела. Мама этой девочки приходила потом жаловаться к директору школы, но хулиганок никак не наказали. А та девочка вынуждена была перевестись в другую школу.

В их городке школ было всего три или четыре.

Девчонка взяла в руки трусики Нестора, злобно прищурилась, и стала ими размахивать, как знаменем. Гагра снова залаяла. Мальчик вышел из воды и, ничего не прикрывая, пошел к одежде. Гагра прыгала  к нему на голые ноги и радостно повизгивала. 

Девчонка хихикнула:

– Ну, что, малышок? Холодновато в море? Стручок-то сморщился!

Она захохотала, нарочито громко. Взрослая девчонка, знает уже про стручок. Мальчик ничего не ответил. Он отобрал трусики и, отвернувшись, оделся. Девчонка с интересом за ним наблюдала.

Заметила белый клочок в волосах мальчика:

– Ха-ха! Мелированный… Сам придумал, или так и было?

Опять намек. В детском анекдоте маленький мальчик смотрит на голенькую девочку (дело происходит на пляже) и тычет пальчиком, показывая низ живота девочки: «Отойвала? Потеяла? Так и было?»

Мальчик ничего не ответил. Так и было. Зашагал к домикам. Теперь он шел не на цыпочках, а старался ступать твердо, всей ступней.

Девчонка противно закричала вслед:

– Выше нас только звезды! Круче нас только яйца!

Какая-то хулиганка. Краем глаза он заметил, что девчонка пошла к соседнему бунгало. Гагра крутилась у мальчика под ногами, а когда они пришли, улеглась на крыльце. В приоткрытую дверь домика только заглянула. Хотя Нестор и поманил ее пальцем. Собака оказалась деликатной. В отличие от очкастой девочки. Или была приучена не мешать отпускникам. Из холодильника мальчик достал кусочки купленного вчера папой шашлыка, отломил лаваша. Хлеб за ночь зачерствел и уже не выглядел так аппетитно.  Гагра аккуратно, совсем не по-собачьи, съела шашлык, а от лаваша отвернулась. Только лапой не отодвинула.

– А ты, Гагра, – барыня! – сказал мальчик.

Собака посмотрела на мальчика и сконфуженно отвела взгляд. Словно стыдилась своего поведения. Из комнаты подала голос мама:

– Нестик, ты куда ходил? Неужели купался – не холодно?!

Она встала, накинула халатик и вышла на крыльцо. Гагра опять припала на передние лапы, как будто кланялась, и заколотила хвостом о коврик. Собака хотела понравиться маме мальчика. Мама, брезгливо поджав губы, спросила:

– А она не блохастая?

Следом вышел папа мальчика.

Он присел рядом с сыном на крыльцо, закурил и ответил маме:

– Это охотничья собака, кокер-спаниель. Она не может быть блохастой… Ты на ней ошейника не видел?

– Ошейника не было. Она брошенная, дядя Автандил сказал. Зовут Гагра.

– А кто такой дядя Автандил?

– Он завхоз нашей базы отдыха. Он меня "Тархуном" угощал.

Мальчик слышал, как мама выговаривала отцу, когда они вернулись в комнату. Хотя она и старалась говорить негромко:

– Какой-то Автомир, собака эта, немытая и нечесанная. Это все результат твоего воспитания, Коля! Штабы бесконечные, костры, любовь к природе…

– Не Автомир, а Автандил. Он чувствует себя взрослым, осваивает новое пространство. Он научится разводить костры и ловить крючком рыбу… Поверь, Тамара, это гораздо лучше, чем с утра и до ночи сидеть в твоем парке приключений и вытаскивать кого-то из нарисованной пропасти. Понарошку.  Как бы спасать… Подмена реальности!

Мальчик любил одинаково отца и маму. Но у них были разные взгляды на воспитание сына. И он очень не хотел, чтобы  тема его взросления продолжалась на отдыхе. На море, таком прекрасном! Он вошел в комнату:

– Пойдемте лучше искупаемся! Я знаю бревно, там можно оставить одежду!

Гагра, конечно, увязалась с ними. Она то убегала вперед, то возвращалась назад, припадала на передние лапы. И звонко лаяла. Так, как будто она вернулась к своим хозяевам. Которые когда-то бросили ее. 

Теперь им стало стыдно. И они вернулись.

А хромота собаки была почти не заметна.

                                                        7.

Николай Иванович, папа мальчика, рыбачил и охотился. И он хотел научить мужскому ремеслу сына. А еще Николай Иванович был замечательным учителем истории. И фамилию он имел  подходящую – Кольчугин. Волонтеры из его исторического кружка "Отцы и дети" искали  по Сибири и находили брошенные  могилы декабристов, ухаживали за ними.  Могилу Кюхельбекера, знаменитого Кюхли, нашли в Тобольске.  А кто-то утверждал, что на самом деле Кюхля похоронен в Чите. Да ведь и про Пушкина есть легенда, что могила поэта совсем не в Святых горах. Николай Иванович получил деньги для поездки волонтеров в Пушкиногорье. Администрация городка помогла. Кольчугин сказал перед отъездом в Пушкинские горы своим воспитанникам: "Там вы поймете, почему Пушкин – великий русский поэт".  Нестор, самый младший волонтер в кружке (дело происходило еще до отлучения мальчика от истории), переспросил: "Почему?" Отец строго посмотрел на сына и ответил: "Потому что там соединилось пространство и время.  А исторический ландшафт Пушкинских мест удалось сохранить до наших дней…" Про время и пространство мальчик не очень понял, но когда стояли на Савкиной Горке, он увидел дали.

Николай Иванович так и сказал, показывая на мельницу:

 – Посмотрите! Там настоящие русские дали…

И добавил:

– Как написал Сергей Довлатов. Он здесь работал экскурсоводом.

Никто, конечно, не знал, кто такой Сергей Довлатов.

Он был передовым учителем, папа мальчика. Толстый Переверзис, тяжело вздыхая, приглашал Николая Ивановича в маленький директорский кабинетик и, смущаясь, почти так, как смущалась Гагра, выговаривал:

– Николай Иванович! Дорогой ты мой человек, умница, интеллектуал…. Опять тебя понесло! Вот зачем ты вчера, во второй группе, сказал, что князь Владимир Ясно Солнышко  был далеко не тем человеком, каким его представляет официальная история. Трусливый, жадный. Муромца Илью гнобил… Креститель Руси! И восемьсот наложниц у него в теремах. Где ты такие сведения добыл, Николай Иванович?

– В древне-русских былинах, Афроний Прокопьевич.

– По-твоему и Пушкин был картежником, дуэлянтом и бабником… А он был великим русским поэтом!

– Но картежником и дуэлянтом он тоже был! И Керенский не бежал из Зимнего дворца в женском платье. И Буденный не создавал конармию. Ее создавал Борис Думенко, царский вахмистр. Его арестовали и расстреляли. Реабилитирован в августе 1964-го года..

– Скажи, зачем такую правду нужно знать нефтяникам и газовикам? Она им – что, поможет выполнить квартальный план по добыче нефти?

– Владимир Ясно Солнышко и Пушкин, Александр Сергеевич, были людьми, Афроний Прокопьевич! Человеками… А не бронзовыми истуканами. Историческую правду не мешает знать нам всем.

– Ну, хорошо… А зачем ты на уроках говоришь, что малые народы обвиняют русских в имперских амбициях, в подавлении национального самосознания и в геноциде! У тебя ведь и ненцы, и якуты учатся!

– Помилуйте, Афроний Прокопьевич! Вы же хотели малые народы Севера перетащить из одного века в другой. Из феодализма сразу в социализм!  Перетащили? Вы же были коммунистом, Афроний Прокопьевич.  А теперь я виноват в том, что на уроках рассказываю, как все получилось на самом деле.

Переверзис тяжело вздыхал.

– Хороший ты мужик, Николай Иванович, но боюсь долго вам придется ютиться в малосемейке… Года два уже живете?

Папа мальчика помалкивал. Чего тут возразишь? Недавно еще Иван  Иванович к ним в малосемейку переехал.Тяжело одному в деревне. Наверное, останется жить на севере. С невесткой Тамарой он ладил. А жена его, бабушка мальчика, умерла уже давно.

Кольчугин стал победителем Всероссийского конкурса учителей, в номинации "Преподаватель  колледжа".  Премию и сертификат ему вручали в "Газпроме". Газовики и нефтяники спонсировали конкурс. Хорошие деньги получил Кольчугин за первое место. И, что особенно понравилось,  их  сразу  перевели на банковскую карточку. Заканчивался сентябрь, школы опять переходили на дистанционное обучение. И каникулы объявили. Налетевшая  по весне, как последняя злобная пурга,  пандемия по осени  не сдавалась.  Не было бы счастья, да несчастье помогло. Николаю Ивановичу предложили семейную путевку в Гудауту. Болгария и Италия были закрыты. В Турцию не хотелось – горы еды на шведском столе, кипяченое море и жидкое вино в пластиковых стаканчиках. Называется "олл инклюзив".  Все включено.

Мама обрадовалась:

– На море, Нестик, мы тебе ангину вылечим! Первый раз  вместе поедем отдыхать. Какой ты все-таки умница у нас, Коля!

Папа перед отъездом на юг ходил задумчивый. Много читал книг про Абхазию, о чем-то размышлял. Наконец, не выдержал – рассказал жене. На торжественном приеме в «Газпроме», когда все уже пили шампанское из длинных и узких бокалов и ели маленькие бутербродики, которые назывались канапе, к нему подошли два губернатора. Свой – нефтяник, и Тверской – лесник. Последний и был похож на лесника. Кряжистый, примерно одного возраста с Николаем Ивановичем и, показалось, слегка быковатый. Затылок сразу переходил в плечи, виски подбритые.

Поздравили с победой, чокнулись и Лесник сказал:

– Хочу вас пригласить к нам в область, на работу. Есть у нас старинный городок – Торжок. Пушкин там котлеты Пожарские пробовал. Храмы надо реставрировать, торговые ряды, монастыри…

Губернатор размашисто перекрестился.

– Там даже в четырнадцатом веке чеканили собственную серебрянную монету, называлась "деньга новоторжская". Во время похода Батыя Торжок две недели сдерживал татаро-монгольскую орду. Город взяли, но помешали походу монголов на Новгород.  Недавно мы нашли там девятнадцать берестяных грамот… В Торжке каждый камень – сама история. К тому же, вы наш земляк и ваш отец в Торжокском районе проживает.

Он улыбнулся:

– Мы все узнали!

Кольчугин развел руками:

Да, земляк! Учился в  Тверском университете. И края те люблю. Но я учитель истории, всего-навсего. А вам нужен специалист по реставрации!

Лесник мягко возразил:

– Нам нужен энтузиаст! Такой, как вы. Мы приглашаем вас руководить департаментом исторического наследия.

Кольчугин не сдавался:

В Сибири и на Севере  своей старины хватает.

И посмотрел на Нефтяника. Думал, поддержит. Кто же ценные кадры транжирит? Но Нефтяник  не сказал, мол, самим хороший кадр пригодится. А перевел разговор  в  экономическую плоскость:

– У нас, на Севере, леса много своего. А мы подписываем контракт на поставки пресованного бруса из Твери.  Синергия, называется…

Учитель, даже если он и Учитель года, слишком мелкая сошка для губернаторов. Будут они его судьбой заниматься? Может, просто так звезды сошлись?  Лесник сказал:

– Мы вас не торопим. Посоветуйтесь на работе, с женой и с отцом.

Губернаторы отошли чокаться с другими лауреатами, а к Кольчугину подскочили два прилизанных помощника тверского губернатора:

– Месяц-другой поживете в гостинице. Вам выделят коттедж на берегу речки Тверцы, в самом Торжке.  Должность у вас будет в ранге руководителя департамента. Контракт мы подготовим.

Кольчугин пошел отпрашиваться в отпуск и заодно посоветоваться.  Афроний  Переверзис внимательно выслушал  своего завуча, ставшего знаменитым на всю страну педагогом, и сказал:

– Тебе сколько лет, Иваныч? Сорок пять? Жизнь богаче твоих исторических источников и наших умных представлений о жизни… Может, и пришла тебе пора. Не  будешь же ты завучем подо мной всю жизнь ходить.  А директорствовать я собираюсь долго. Сынок у вас часто простужается – Тамара как-то жаловалась. Климат нужно менять. Опять же с квартирой… Отец  приехал.  А тут – коттеджик на берегу! Лучше не придумать. Будешь окуньков с крыльца таскать.

Сам Переверзис был заядлым рыбаком, и на пару с папой мальчика они облавливали любую речку-таежницу. Блеснили отменно ленка и хариуса.

Потом Афроний Прокопьевич помял свое пухлое лицо толстыми пальцами:

– Только сдается мне, что никуда ты не уедешь, Коля. Насчет квартиры я, конечно, в мэрию еще разок схожу…

Кольчугин перебил его:

 – Я вас, Афроний Прокопьевич, не собираюсь шантажировать!

Директор махнул рукой:

– Да знаю я… Я ведь тоже уезжал в Подмосковье. Руководил ландшафтным техникумом в Заветах Ильича. Это по Ярославке, за городом Пушкиным. Полчаса до Москвы. У меня и португальцы учились, и негры какие-то. Из Сенегала. Потом загудел так, что Глафира Сергеевна назад, на Север, сбежала. Да… Прямо запоем пил горькую.

Глафира Сергеевна была завучем в школе, где учился мальчик, внучка Переверзисов и ненец Витька Пэдарангасава. Представить Переверзиса, пьющего запоем, было невозможно.  На рыбалке он выпивал  за компанию не больше трех рюмок.

– Так что вы мне все-таки посоветуете, Афроний  Прокопьевич?

– Что я тебе могу посоветовать? Попробуй, конечно… Только имей в виду. Там, где реставрация историчеких памятников и зданий, там большие бюджеты. Миллионные. У нас как? Где бюджеты, там и откаты. Брать не будешь – тебя свои же и подставят. Надо брать. А ты не сможешь… Не воровали всю жизнь, а теперь уж поздно учиться этому дельцу. Попадешься обязательно… Как  говорится, от тюрьмы и от сумы… Ждать тебя я смогу полгода. Как-нибудь проживем без исторической правды. Тем более  сейчас все на удаленке. Вот без завуча труднее.  Не проживешь ты, Коля,  без своих чокнутых волонтеров, без декабристских могил….  Чокнутых, конечно, в хорошем смысле слова.  И без меня, извини, не проживешь. В двадцать лет можно уехать, в двадцать пять… В сорок пять практически невозможно.

Мама мальчика молча выслушала рассказ мужа. И заметила:

– Вон евреи в семьдесят, в восемьдесят лет уезжают на историческую родину. Ни один еще не вернулся.

– Так то – на историческую, – ответил Кольчугин, – тут другое.

– Какое "другое"? Ты  ведь тверской! Значит,  на историческую родину.

– Я не еврей, – сердито ответил Кольчугин. Было понятно, что переезжать он не хочет.  Он вообще всегда был поперечный. И новая должность его не прельщала, и предполагаемые откаты.

Решили отдохнуть на море, заехать к матери Тамары в Минск. А потом уж решать.  Дед Иван Иванович обещал смотреть за квартирой до их возвращения из отпуска и категорически  высказался за перезд. Понятно. Домик в деревне за Торжком, вполне еще себе справный, стоял у него заколоченный.  Жить в комнате с тесной кухонькой троим взрослым людям и  ребенку  непросто. У мальчика тоже спросили.  Он подумал и сказал, что уезжать не хочет. Мальчик не лукавил. Он знал, что, однажды,  ему придется все-равно уехать. Из города Торжка, который, кстати, ему тоже нравился, или из родного Заполярья. Поезд «Москва-Воркута» остановится в их городке, и он войдет в вагон.  Северное сияние закутает, как шарфом, поезд... Он в куртке «Пилот», кашне и унтах с рыжей опушкой… Или еще вариант. Он отвяжет шлюпку от пирса и вместе с Гагрой уплывет за горизонт. Рыжее солнце ударит им в глаза. Так надо будет сделать. Неизвестно – почему, но надо. Мальчик знал точно.

                                                     8.

– Что мы будем делать, если он попросит Гагру взять с собой?

Мальчик на своей раскладушке хорошо слышал шепот мамы. Не заткнешь же уши подушкой. Папа спокойно отвечал:

– Ну, как что? Купим будочку-переноску, выправим справку в ветлечебнице… Хорошая собака, охотничья! Я тоже давно о такой мечтал.

– Представляю, что скажет Иван Иванович, когда мы заявимся с будкой!  В одной комнате трое взрослых, не считая собаки! Она ведь старая!

– Отец – разумный человек… Он еще не решил    останется с нами, или вернется в деревню. Да мы и сами  с тобой, Тамара, на распутье… Может, в домике  на берегу Тверцы нам будет лучше, чем в малосемейке?

– Хорошо бы, Коля… Но ведь ты не бросишь своих дембелей и Переверзиса!

– Давай спать, Тамара. Утро вечера мудренее. Говорили древние славяне. Древним надо верить.

– Ты, Коля, живешь прошлым. В настоящем уже все по-другому. В штабы играет только Нестик… Поэтому и прозвище у него Клочок. Ты хочешь, чтобы он ни на кого не был похожим. Зачем? Поэтому ты у него из телефона сим-карту вынул. Чтобы он в мой парк  приключений не заходил. Он будет, как белая ворона. Он и Витька Пэдарангасава.

– Лучше быть непохожим на всех клочком. А не прыгать, как обезьяна, перед телефоном и делать бесконечные селфи. Пусть поживет на природе. Когда мы в следующий раз выберемся на море… А компьютер меняет неокрепший мозг ребенка.

– Мозг человека не меняется тридцать пять тысяч лет. Научный факт.

Мальчик уснул. Тридцать пять тысяч лет. Он не хотел слушать спор родителей.  Мальчику приснилось, что он плывет в шлюпке. Сбывается то, о чем он даже боится думать. Гагра сидит на корме и смотрит на него преданными глазами.

…Прошедший первый день на море был забит до отказа. Сначала купались все вместе, ели арбуз с лавашом – было очень вкусно. Потом дядя Автандил пришел мазать днища шлюпок черным гудроном. Мальчик попросился к нему в помощники, и папа отпустил. Правда они поговорили с Автандилом, как два специалиста. Папа подсказал Автандилу, что широкие щели нужно сначала подконопатить.  И даже показал как. Автандил согласился. Вода затекать не будет.  Папа вернулся к маме. Мама сказала:

– Грузин какой-то волосатый… Не знаешь, как у них… с мальчиками?

Папа мальчика возмутился:

– Не говори глупостей, Тамара! Во-первых, он не грузин, а абхаз.

– Или абхазец. Какая разница?

– Разницы никакой. Можно говорить абхаз, а можно –абхазец. Грузины, армяне, абхазы в большинстве своем христиане. У них нормы морали православные. В  парламент Грузии недавно внесен законопроект  о кастрации педофилов-насильников.  Вот увидишь, они его примут!

Мальчик широкой кисточкой промазывал днище шлюпки. Под крайней лодкой, самой старой,  он заметил большую яму в галечном берегу. Вымыло морской волной. "Вот где можно строить штаб. Нужно только три куска фанеры, чтобы укрепить берег. И покрасить фанеру гудроном," – подумал мальчик.  Он показал яму дяде Автандилу и рассказал про штаб. Вынужден был рассказать. Потому что фанеры и гудрона у него не было.  Дядя Автандил задумался.

– А! Штаб! Вспомнил… Мы тоже такие строили во дворе. Лодку эту мы красить не будем – совсем рассохлась. Строй под ней свой штаб. Гудрон я тебе оставлю и кисточку, а вот фанеры у меня нет. Знаешь что… Видишь, там, за домиками, стройка? Мы там хотим восстановить кафе. Чтобы люди утром завтракали. Кофе там, чай, шашлык-башлык, хачапури лодочкой, тархун… Найди бригадира строителей, его зовут дядя Гамлет.  Они армяне. Скажи, что тебе нужна фанера. Если он не даст, попроси у второго. Его дядя Марсель зовут. И еще у них есть Майя. Она вьетнамка и штукатур. И она очень добрая. Майя обязательно найдет фанеру.

Гагра увязалась за мальчиком. Было видно, что все окрестные кусты и свалки ей хорошо знакомы. В густой траве бродили овцы. Мальчик сразу залег. Потому что, на самом деле, это были не овцы, а полицаи в серых шинелях. И с фашистскими повязками на рукавах. Предатели родины. Они наступали цепью и серые их спины издалека были похожи на заплечные вещмешки.  Они хотели взять мальчика в плен. Мальчик отстреливался до последнего патрона. Полицаев было много. Но выручила Гагра. Она прорвала цепь полицейских  и разогнала их по кустам. Мальчик вышел к намеченной цели. На берегу, на второй линии стояли недостроенные абхазами гостиницы и санатории. То перестройка, то революция, то война… Приезжающие туристы и курортники недострой завалили мусором. Устраивали  здесь  "пикники". После них оставались горы битого стекла, пластиковых бутылок, смятой одноразовой посуды и скомканных салфеток. Салфетки были заляпаны ошметками кровавого  кетчупа.  Сначала у мальчика мелькнула мысль, что, в принципе, штаб можно разместить в глубине одной из таких брошенных строек.  Мальчишки из их школы, уже подростки,  забирались на крыши недостроенных зданий в городе, лазали по пролетам между этажей, часто рискуя сорваться. Из баллончиков с красками пшикали свои граффити на стенах. Не граффити, а какие-то каляки-маляки. Мальчик и его друзья-второклассники еще только подбирались к бетонным монстрам с выбитыми глазницами окон и с железными прутьями арматуры, торчащими из пролетов. Пройдя по брошенным стройкам, мальчик понял, что заходить в такие здания опасно. В стенах обнажились ржавые  балки, под ногами хрустело стекло и шифер, на тросах вдоль стен висели строительные люльки. Готовые вот-вот сорваться. И везде валялись горы битого кирпича. Но больше всего мальчика насторожили дырчатые упаковки из-под использованных таблеток и раздавленные одноразовые шприцы. Мальчик уже знал, что это такое. И однажды с Витькой Пэдарангасовой они нюхали жидкий гудрон из пакетов. В Гуреевском овраге. Поймал их папа мальчика. Он как будто чувствовал. Папа вынул из джинсов ремень с бляхой, как делали  когда-то дед Иван и его друзья из «РУ», и хлестал их так по спинам, что Витька пообещал папу зарезать… Не зарезал. Потому что через несколько дней папа мальчика встретился с Витькиным отцом – он приехал в городок за продуктами. Они сели поговорить в чайной на вокзале, и после разговора старший Пэдарангасава забрал Витьку с собой, в тундру. Оказалось, что Витьку научили нюхать клей «Момент» и расплавленный гудрон дембеля-старшеклассники.  Еще можно было нюхать бензин. Но бензин они не успели попробовать. Пэдарангасава-отец сказал тогда: «Плохо дело, Коля! Совсем, однако, плохо… Хочешь, я и твоего заберу? Пусть оленей пасут!» Но Кольчугин мальчика не отпустил. Маме тоже ничего не сказал. Но теперь мальчик должен был возвращаться домой не позже шести часов вечера. И докладывать об этом эсмээской отцу.

Армянскую бригаду строителей, Гамлета, Марселя и Майю, мальчик застал за обедом. Они ели лаваш, запивая его кефиром из бутылок. На газетке лежали огурцы и помидоры, пучок зеленого лука, спичечный коробок с солью и несколько кусочков шашлыка. Они по очереди макали в соль лук и огурцы. Мальчик вежливо поздоровался, пожелал приятного аппетита и спросил про фанеру. Гамлет, низенький и полный дяденька-армянин с кудряшками на голове, что-то сказал Марселю – высокому и худому. Марсель посмотрел на Майю, мелкую женщину с желтоватым лицом. На голове у нее была газетная  шапка, которую носят маляры.

 Мальчик  решил подкрепить свою позицию и добавил:

– Дядя Автандил, он с нашей базы отдыха, просил вас помочь мне.

Майя прошла в вагончик, где они хранили краску, кисти, молотки и другой строительный инструмент. И тут же стала выбрасывать наружу листы фанеры. Мальчик сразу увидел подходящие куски. Гамлет спросил:

– Зачем тебе фанера? Сколотить плот и уплыть от папы с мамой? Или будешь сразу самолет строить?

Он засмеялся. Мальчик, как мог, объяснил про яму под шлюпкой и про неровные края берега, которые надо укрепить.  Но сначала надо покрыть фанеру гудроном. Чтобы вода не протекала.  Худой Марсель спросил:

– Молодой человек, а вы, наверное, под лодкой штаб строите?

Мальчика всегда поражала чудовищная интуиция взрослых. Как мог папа тогда догадаться и прийти в Гуреевский овраг?

Он потерянно кивнул головой.

Штаб, про который знают взрослые, уже не штаб.

Марсель сказал:

Вам потребуются продольные бруски, гвозди, молоток и ножовка. Гальку на берегу все время подмывают волны. Фанеру нужно закрепить брусками. Когда вы покрасите листы фанеры и они высохнут, позовите меня. Я помогу закрепить стенки. И, поверьте, молодой человек – вас как зовут?

Нестор.

– Поверьте, Нестор, об этом никто не узнает. Даже ваши родители.

"Хорошие люди, Гамлет, Марсель и Майя!" – думал мальчик. Майя помогла отнести листы на берег.

Скоро он уже энергично красил гудроном фанеру. Становилось жарко. Мальчик скинул рубашку и остался в сандалиях и шортах. Гагра опять звонко залаяла,  и  он увидел утреннюю девчонку в очках, которая отобрала у него трусы и обзывалась. "Мелированный? Так и было?"  Красава. Еще и кидалась обгрызанной  сливой. Девчонка села неподалеку на бревне, теперь она ела арбуз и внимательно наблюдала за Нестором.  Мальчик решил не обращать на нее внимания. Так прошло минут десять.  Или пятнадцать. Мальчик с удовольствием  елозил кисточкой  по гладким листам. Гудрон начинал застывать и фанеру мазал густо. Приходилось каждую полоску растирать.  Наконец, девчонка не выдержала.

 – Дай мне немножко покрасить,  – капризно попросила она, – что ты тут строишь? Дно будешь в лодке заколачивать? Хочешь, я дам тебе арбуз? Холодный!

Мальчик не отвечал, продолжал красить.

– Жадина-говядина! – сказала девчонка, – мы в соседних бунгало живем.

– Сама ты бунгало, – не выдержал мальчик,  – трусы она у меня украла!

Девчонка ответила:

– А вот ты сам что бы сделал, если бы девчонка купалась в море без трусов?

Мальчик задумался. Отбирать трусики у девочки он бы ни за что не стал. Много чести. А вот  если бы рядом были его друзья-штабисты… Витька обязательно бы сказал: «Давайте ее одежду спрячем! Будет знать, где можно голой купаться!» Пока он размышлял, девчонка взяла у него кисть и с удовольствием принялась мазать фанеру. От усердия высовывала язык. И даже капельки пота выступили на лбу.  Пришли новые знакомые мальчика, строители Марсель и молчаливая Майя, вьетнамка  в газетной шапке.  Они принесли с собой инструмент – ножовку с молотком и  гвозди.

Марсель посмотрел на старание девочки и заметил:

– Эффект Тома Сойера!

Мальчик, да, похоже, и девочка – тоже, пока еще не знали, что такое эффект Тома Сойера, популярного героя детской литературы. Том Сойер красил забор. Тетушка Полли его заставила. Друзья Тома выстроились в очередь, чтобы он дал им тоже покрасить… Хоть две дощечки. Человек так заинтересован, что готов заплатить за то, чтобы самому и выполнить скучную работу. И не требовать оплаты. Про Тома Сойера написал американский писатель  Марк Твен. Мальчик еще на стройке, когда пришел просить для штаба фанеру, понял, что дядя Марсель когда-то был другим человеком. Не плотником и не штукатуром. Он был очень интеллигентным и образованным. Что совершенно не помешало ему стать хорошим строителем.  Марсель сноровисто сколотил короб. Майя, Нестор и девочка помогали ему. 

Марсель спросил девочку:

А вас как зовут, барышня?  

Девчонка почему-то покраснела и посмотрела на Нестора:

– Меня Лена зовут.

Тогда и мальчик решил представиться девочке:

– А меня – Нестор.

Лена фыркнула. Нестор какой-то. На башке седой клочок.

– Вот и славно, – сказал Марсель,  – я – Марсель, а это Майя. Она по-русски плохо разговаривает. Но понимает хорошо.

Лена первой забралась в штаб. И притихла там. Затаилась, как мышка в норке. Это могло означать одно – штаб получился правильным. И мальчик подумал: «А что – нормальная оказалась девчонка». Уже под вечер, когда совсем стемнело, он перенес в штаб все свои вещи из нычек. Даже обломок весла, который нашелся под старой шлюпкой, он поставил в угол короба. Лопасть весла, выкрашенная в голубой цвет, порядком выцвела и краска облупилась. Но все равно получилось красиво. Голубое, выцветшее в морской воде и обгоревшее в лучах солнца, весло на фоне  черной фанеры.  Почти как пиратская рубка. Оставалось подвесить керосиновую лампу.  Хорошо бы еще найти  капитанский штурвал. Места на фанерной стенке хватало. Но это вряд ли… Хотя именно такой штурвал, с потрескавшимися ручками,  он увидел на складе дяди Автандила, когда они  забирали краску и кисти для ремонта шлюпок.  Попросить он постеснялся. Дядя Автандил и так уже помог ему в строительстве штаба. Рацию мальчик тут же подключил, прицепив цветные проводки к ржавой уключине шлюпки. Рядом с веслом постелил кусок пыльного  войлока, найденный на бетонных развалинах. Здесь будет спать Гагра. И охранять весло. Да и вообще весь штаб теперь она будет охранять. Гагра сама догадалась. Она пробралась под лодку и  улеглась на войлоке. Еще и место осталось для мальчика.  

                                                        9.

За руль взгромоздился Автандил. Мама мальчика села рядом, на пассажирское сиденье. Ноги водителя и пассажира при толчках и поворотах касались друг друга коленками. Так был устроен джип. Остальные, соседская Лена с Алексеем Ивановичем, мальчик с папой, уместились сзади, в открытой кабине «Дифендера». Мальчик уже знал марку автомобиля. Джип для настоящих разведчиков. Уговорил всех ехать на озеро Рица, конечно, папа мальчика. Он пошел к Левону, управляющему базой отдыха, Левон кому-то позвонил. Пригнали темно-вишневую машину,  без автоматической коробки передач. На «Дифендере» автоматики быть не может. С вечера мальчик с папой обследовали  джип.

В поход собрали настоящий вещмешок – брезентовый и с горловиной, которая затягивалась лямками. Мама улыбалась и предлагала взять свой рюкзачок – плоский и на замочках, пошитый из современного материала. Папа категорически возражал:

– В твой рюкзак войдут ноутбук, косметичка и пара бутербродов.

А вам нужны…

– А нам нужны фонарь, топор, фляжка с водой, ножи и веревка… Мы идем в горы! Там всякое может случиться.

Мама фыркнула. Особенно  фляжка. Словно на сафари в Африку собрались, путешественники! Смешно… Только ковбойского винчестера не хватало. Дорога на озеро Рица – туристическая трасса, с сувенирными киосками и стоянками для автомобилей, где  небритые джигиты предлагают туристам  для фотосъёмки кавказский  креатив. Оседланный конь, папаха, бурка – такая же запыленная, как подстилка для Гагры, кинжал в ножнах и сонный  ястреб, которого продавцы горной экзотики норовили пристроить на плечо путешественника из Москвы или из Сибири, добравшегося до Абхазии в разгар бархатного сезона. Приморенный ястреб (или орел?)  иногда чуть не падал с плеча. Были еще  экзотические попугаи с желтыми клювами. Тоже клонили головки и гортанно, с местным акцентом, кричали. Все удовольствие – тысяча рублей. Почти в каждом киоске продавали стаканчики с «Изабеллой», уже знакомые Кольчугиным по ночной поездке вдоль побережья. Солдатский вещмешок был куплен на автозаправке вместе с тельняшкой и морской пилоткой. Праздничный набор к 75-летию Победы. Фляжка, пузатенькая и зеленого цвета, продавалась отдельно. Папа сказал:

– Если покупаем рюкзак и пилотку, то фляжка просто необходима.

Мама многозначительно посмотрела на него.

Утром мальчик заметил, что во фляжку папа наливает светлую жидкость из бутыли, купленной по дороге на базу. Маме объяснять подробности наполнения фляжки папа не стал. А мальчик уже знал, что разоблачать отца не правильно.  Об этом тоже много говорили с Витькой Пэдарангасавой. Даже если папа – кулак и противник колхозного строя.

Мальчики уже знали про «подвиг» Павлика Морозова.

– Сынок, тапочки-вьетнамки не подойдут, – сказал папа, – в горы нужны крепкие кроссовки. Или горные ботинки.

Горных ботинок у мальчика не было. Пришлось в кроссовки пододеть толстые носки. Дядя Автандил к поездке в горы тоже подготовился. Кожаная шляпа с широкими полями – один край небрежно пристегнут на кнопку, рубашка-хаки и ботинки десантника,  с высокой шнуровкой почти до колена. Песочные шорты. Мальчик с восхищением смотрел на своего нового друга, он так  думал – друга, завхоза туристической базы.

– Гудаутский десант, – туманно пояснил свой наряд дядя Автандил.

То ли он сам служил в десанте, то ли назвал так всю их компанию, собравшуюся на экскурсию в горы. В дороге мальчик понял, что дядя Автандил специально нарядился для его мамы. Он подавал ей руку, когда она садилась в джип. Что-то горячо рассказывал, жестикулируя руками, когда горы надвинулись к дороге справа и слева. На автостоянках он отгонял от нее навязчивых джигитов с пыльными папахами в руках. У водопада «Мужские слезы» Автандил  набрал кружку хрустальной воды и, чуть ли не встав на колено, предложил маме мальчика напиться:

– Попейте мужского горя, Тамрико!

На кавказский манер он стал называть Тамару – Тамрико.

– О! Как вы остроумны, Автандил!

Почему-то в поездке они стали обращаться друг к  другу на «вы».

– Вы, Тамрико, укройтесь пледом. В горах плечики сгорят.

– О! Как вы галантны, Автандил!

Плечики… Маме, похоже, нравилось произносить необычное  имя,  Автандил. С  другой стороны, как она должна была его называть, Автандюша что ли?!  На пляже они свободно "тыкали" друг другу. Мальчику делалось неудобно от игры взрослых людей, ему до конца непонятной. Он как раз вступал в тот возраст, когда дети начинают стесняться своих родителей. И, главное, почему не остановит глупые "вы" и "Тамрико"  папа мальчика, историк Кольчугин?! Дядя Автандил, между тем, выбирал пакетики с чаем и баночки с золотистым медом у придорожных торговок для Тамары. Он себя вел так, как будто мама мальчика ехала одна на озеро Рица. Правда, дядя Автандил не забывал, на правах хозяина,  подносить пластиковые стаканчики с «Изабеллой»  папе.  Кольчугин с интересом наблюдал за ухаживаниями Автандила и совершенно не злился. Он выбрал момент и пошептал на ухо мальчику: «Мама нарочно меня злит…» С отцом девочки Лены из соседнего бунгало они по очереди прикладывались к походной  фляжке.  Не считая пластиковых стаканчиков, презентуемых дядей Автандилом на остановках. Фляжка покрылась капельками. Словно вспотела. Мальчик попросил попить из фляжки, на него шикнули и дали глотнуть  «Аква-Минерале». Она была отвратительной на вкус и, самое противное, с теплыми пузырьками. В зеркало заднего вида дядя Автандил заметил, как мальчик чуть не поперехнулся. Из сетки-авоськи, на ходу, он достал бутылку «Боржоми» и протянул  мальчику.  Вода в бутылке оказалась прохладной. Дядя Автандил пояснил:

– Дальнобойщики так делают… Бутылки оборачивают мокрым полотенцем и вывешивают их в авоське за окно автомобиля.  На скорости бутылки охлаждаются. Пиво всегда холодное, ну?!

Он захохотал, гордясь своей находчивостью. Объяснение прозвучало не для мальчика, а, скорее, опять для его мамы. Автандил –дальнобойщик? Смешно! Он матрацы по пляжу таскает. Это брат его – дальнобойшик из Кагалыма. А мальчику, полуобернувшись на ходу, дядя Автандил сказал:

Я же тебе говорил! Кока-колу не пей – только «Тархун» и «Боржоми».

Мальчик заметил, что фляжку папа прячет в термопакете. Улучив момент, он заглянул. Фляжка лежала, обложенная кусочками льда. Мальчик засмеялся. Отец очкастой девочки Лены, которая первая оценила штаб мальчика, Алексей Иванович, оказался человеком компанейским. Он сразу согласился на поездку в горы. И дочь взял с собой. Его жена, мама Лены, не поехала. Она вставала к двенадцати часам каждый день. Или даже к часу. На утреннее купание всегда опаздывала. Алексей Иванович пояснил:

– Светка у меня – богема!

И поднял вверх указательный палец. Мальчик не совсем понимал слово «богема». Он думал, что так называют вздорных и капризных блондинок. Каждое утро Алексей Иванович выходил к морю и, пока не было людей – один только Нестор сидел на бревне, он брил свою голову налысо. По-бабьи повизгивая, плескал водой себе под мышки и нырял в набегающую волну. Клочки пены долго плавали в море. Они никак не могли утонуть. Алексей Иванович вылазил на берег и начинал делать зарядку. Он крутил руками – сначала в одну сторону, потом в другую. Когда крутил вперед, страшно вытаращивал глаза и кричал, как будто каркал: «Икар, Икар, Икар!» Назад  крутил руками – кричал: «Дедал, Дедал, Дедал!»  Он приглашал мальчика делать зарядку вместе с ним. И так же орать, выпучивая глаза. Мальчик спросил: «А кто они такие, Икар с Дедалом?»  Алексей Иванович  пошлепал себя по свежей лысине и рассказал: «Были два ханурика в Древней Греции, отец с сыном. Ну, вот как вы с папой… Мечтали долететь до солнца. Слепили  из воска крылья. У Икара крылья растаяли. Он упал в море рядом с островом Самосом и утонул. Кстати, не так далеко отсюда. Вы мифологию в школе еще не проходите?» Кое-что про мифологию, правда не греческую, а римскую мальчик уже слышал. На занятиях исторического кружка. Откуда его некстати попросили… Но почему они с папой ханурики, мальчик так и не понял. И вообще, до солнца разве можно долететь? Алексей Иванович был  московским литератором. Как он иронично говорил  сам про себя – графоман ковидной волны. И он собирал материал для новой повести. Дядя Автандил замолкал только тогда, когда начинал рассказывать папа мальчика,   историк Кольчугин. О!Автандил! Тут он папе мальчика, мужу Тамрико, в подметки не годился! На первой же стоянке – холмы еще не превратились в горы – повстречались с группой японских старушек в розовых кофточках и стариков в шляпках и плетеных сандалетах. Как-то они пробрались в Абхазию, презрев запреты своего Японского минздрава и настоятельные советы императора, сидеть дома. Впрочем, японцев, как и китайцев, сейчас встретишь на любой туристической тропе мира. И даже на Северном Полюсе. Таможня Абхазии и граница в октябре еще не были закрыты. И холода  еще не накрыли побережье. Стояла прекрасная бархатная осень. Группа японцев была похожа на вечных туристов. Заметил папа мальчика. Он так и сказал про них: "Разновидность вечных жидов, которые скитаются по свету".  Алексей Иванович засмеялся: «Смелое утверждение!» Японцы делали селфи на фоне валунов горной реки и кормили бродячих собак. Собак набежала целая стая. Другие туристы собак прогоняли, а японцы кормили их какими-то кусочками.  Доставали из пакетов. Гагра, которая, конечно же, тоже увязалась с мальчиком в горы, выскочила из джипа. Бродячие псы на нее не гавкали, Гагра была своей среди своих. Папа мальчика и тут не полез за словом в карман. Он прочел коротенько лекцию о собаках. Литератор помечал за своим новым приятелем  в блокнотике.

– В средневековую Японию собак привозили из Китая или Португалии, – сказал Николай Иванович. Лицо его сначала порозовело, а потом раскраснелось. Японцы начали прислушиваться к непрошенному экскурсоводу. Юноша-абхазец им бегло переводил.

Кольчугин продолжил:

– Собаки номинально имели хозяев, но вплоть до конца шестнадцатого века они стаями жили на улицах. Исторические документы свидетельствуют: покровителем бродячих собак был сам император Японии!

Алексей Иванович победно поглядел на японцев. Дескать, знай         наших! При чем здесь наши – непонятно. Наши, если кто помнил, рубили собакам головы и приторачивали их к седлам. Называлось опричнина. При известном в истории царе, которого все запомнили, как Ивана Грозного. Японцы загомонили и замахали руками. Похоже, новость про покровительство императором собак и для них была неожиданностью.

Мама мальчика насмешливо прокомментировала:

– Так что Гагра у тебя, Нэстик, императорская особа.

Мальчику не понравилось, что она назвала его домашним именем при посторонних. И при чем здесь шестнадцатый век и наше время? Папа мальчика, между тем, воодушевился вниманием японских туристов:

Каждая улица имела свое количество собак и обеспечивала их едой. Умерших животных хоронили на вершине горы. В древних верованиях японцев собака считалась демоническим животным и обладала сверхъестественной силой. В период Эдо собака уже считалась добрым существом. Период эдо-дзидай длился в Японии с 1603-го по 1868-ой годы. Время правления клана Токугава.

Один из японских стариков-туристов, внимательно слушавший лекцию, вдруг сказал по-русски:

– Тогда все быро, как у вас при СтаринеЖерезный занавес! Сакоку – самоизоряция. Ни с кем не общарисьТорговари торько с Китаем.

Как и многие японцы, букву «эл» он не выговаривал.

Кольчугин, прирожденный спорщик, энергично возразил старику:

– В период Эдо произошло становление японского духа  и появилась национальная идея! А какой расцвет поэзии! Золотой век японской литературы! Великий Мацуо Басё…

Дядя Автандил стоял скучный и пил из бутылки «Боржоми».

Обтер горлышко и протянул маме мальчика:

– Попробуйте, Тамрико! Холодненькая…

Кольчугин отставил в сторону ногу в стоптанном кроссовке и продекламировал:

Я банан посадил –

И теперь противны мне стали

Ростки бурьяна…

Старик вежливо похлопал и ответил:

Парящих жаворонков выше,

Я в небе отдохнуть присер,

На самом гребне перевара.*

*На самом гребне переваластихи М. Басё. Великого поэта и пилигрима. В то время ходить по Японии было очень трудно. Многочисленные заставы и бесконечные проверки паспортов. Басё ходил в большой плетеной шляпе и в светло-коричневом  хлопчато-бумажном плаще. На шее висела сумка. В руке посох и чётки со ста восемью бусами. В сумке лежали книги-антологии, флейта и крохотный деревянный гонг.  Надо выяснить – для чего он носил с собою гонг?

Пометка из записной книжки Алексея Ивановича..                                              

                                              

Он показал рукой на горы, теснящиеся впереди.

Уже недалеко виднелось Юпширское ущелье.

Дядя Автандил намек понял буквально:

– Все верно! Пора бы уже и в дорогу.

Кольчугин сурово, первый раз за всю поездку, на него посмотрел:

– Попей пока «Боржоми» с царицей Тамрико… А я закончу про собак.

Мальчик мысленно похлопал папе.

– Согласно синтоистскому обычаю, сохранившемуся в Японии до наших дней, родители должны отнести ребенка, достигшего одного года, в храм, чтобы представить его предкам. В этот день каждый родственник должен подарить малышу талисман в виде белой собаки…

Кольчугин посмотрел на жену:

– Нам, Нестор, не надо! У нас теперь есть желтая собака.

Мама мальчика отозвалась:

– И она у вас – императорской породы!

Загудел автобус, созывая японских туристов. Они засеменили к дверям. Последним шел старик, говорящий на русском языке.

Кольчугин протянул ему флягу:

– Давайте, уважаемый – не знаю, как вас зовут, по глотку – за великого Басё! Ведь его-то у нас с вами никто не отнимет!

Старик взял флягу, сделал большой глоток, нисколько не поморщившись, и, также сурово, как Кольчугин говорил с дядей Автандилом,  сказал:

– Меня зовут Юки-сан. Я вырос на Сахалине.

Он вдруг начал произносить букву «эл». Правда, сильно старался не сбиться.

– Мой отец, военнопленный, строил желтые дома в Хабаровске. Вам надо отдать наши острова. А Басё…

Он махнул рукой в сторону моря. Заволновался и снова сбился:

Басё упрыр… Он сер в родку и упрыр отсюда. Навсегда!

В джипе отец наклонился к мальчику:

– Знаешь, как переводится с японского Юки?

Мальчик удивился:

– Папа! Ты знаешь японский язык?

Кольчугин открыл поисковую систему в Гугле и показал строчку: «Юки, в переводе с японского, счастье и снег».

Мальчик подумал: «Снег – всегда счастье…» Но вслух сказал другое:

– Папа! Американские и японские технологии заставляют якутов и ненцев жрать ватные гамбургеры. Ты не забыл?

Джип входил в поворот и взвизгнул тормозами. Кольчугин сделал вид, что не расслышал достаточно ехидную реплику своего ребенка. Ничего не поделаешь. Сыновья взрослеют на глазах.

 

                                                      10.

Горы надвигались.

И мальчику стало не до запотевшей фляжки и не до глупых

 перемигиваний мамы и дяди Автандила. И даже не до верной Гагры,

 императорской, как сказала мама, породы. Если снег – всегда счастье, а море 

– радость с пузырьками в горле, то горы это… Сердце готово выскочить

из груди мальчика. Захватывало дух! Когда джип остановился у входа в

Юпшарские ворота, уходящие в небо, мальчик выскочил и, раскинув руки,

побежал прямо на скалы. Он словно хотел обнять разом рыжие стены

ущелья, «камень поцелуев», речку, бьющуюся в теснине гротов и кусок

голубого неба вверху, похожий на контуры неизвестного материка. Словно

неправильный четырехугольник неба нанесли с жилками рек на карту.

Гагра, склонив голову к тропе, бежала впереди и нюхала воздух. Мама смеялась и фотографировала мальчика со спины. Дядя Автандил скрестил на груди руки и надвинул шляпу на лоб. Папа зачем-то доставал из рюкзака альпинистские пятнистые веревки, выпрошенные на складе у Левона. Алексей Иванович старательно записывал в свой походный  блокнотик координаты ущелья «Каменный мешок». Его протяженность – восемь километров. Самое узкое расстояние между скалами – двадцать метров. Туристы-японцы, подъехавшие чуть раньше, стояли потрясенные мощью ущелья.  Камни для них вообще-то, как и дерево, и цветок, и бабочка – живые души. Такова особенность их верования, которое папа мальчика, рассказывая о собаках, назвал синтоистским. Камней было много.

И все они были величественными.

Дальнейшее мальчику запомнилось эпизодами,  не объединенными  в общую картину.  Осколки цветных стеклышек в детском калейдоскопе, которые надо крутить в трубке, чтобы получился узор. Что они видели и что они делали в оставшиеся полдня? Видели ровно застланные кровати Сталина на сумрачной даче – вождь любил спать в разных комнатах, боялся покушения; прокатились на катерке по глади словно покрытого первым ледком, озера; папа рыбачил и быстро поймал две форели, вызвав снисходительный кивок мамы; потом папа уснул на лавочке в тени раскидистого дерева, и Алексей Иванович поливал его водой, принесенной из бегущей внизу речки. Никаких ядовитых реплик от мама не последовало, потому что в это время дядя Автандил удалял из маминой лодыжки то ли занозу, то ли колючку. Мама тоже спускалась по каменистой тропе к воде – там жарили шашлыки для всей их небольшой компании, и забрела в колючий кустарник. А, может, просто пряталась, чтобы сделать пи-пи. Операцию по удалению занозы у мамы мальчик запомнил потому, что дядя Автандил никак не мог подковырнуть колючку пинцетиком из косметички. И тогда он приблизил свое лицо к ноге мамы, коснулся лодыжки губами, и, как-то изловчившись, занозу выдернул. Зубами что ли?

– О! Как дерзки вы, Автандил!

Воскликнула мама. И засмеялась, довольная.

Вот и все из того, что запомнилось.

Остальное – горы… Они остались в памяти главной картиной.

Мальчик гладил камни руками, прижимался к отвесным скалам худенькой грудью, прикладывал ухо, словно хотел услышать биение сердца гор. Он сразу догадался, что горы – живые. И они видят мальчика.

По дороге назад уже не останавливались. С попугаями не фотографировались и «Изабеллу» из пластиковых стаканчиков не пили. Слушали рассказы папы – историка. После омовения горной водой папа мальчика взбодрился. Как из рога изобилия, из него сыпались даты, исторические факты, имена царей и полководцев. Рассказы были о том, как легионы и когорты римлян покоряли побережье. Впереди шагали камнетесы, потом саперы – строители мостов, буйволы тянули тяжелые повозки  с провиантом, запасной формой, латами, мечами и калигулами – солдатскими сапогами. Мчались колесницы, рабы несли в крытых носилках наместника Кесаря и его домочадцев. Семью охраняли гладиаторы. Прокуратор, посланник Рима, шел на древние земли Абхазии – Садз, Бзып, Гума, Дал-Цабал, Абжуа, Самырзакан. В первые века нашей эры древнеабхазские племена были объединены в раннеклассовые образования Абастия, Апсилия, Санигия, которые являлись органической частью римско-византийского мира…

Алексей Иванович еле успевал записывать:

– Коля! Как ты сказал? Апсилия и Санигия?

В любой туристической группе находится один человек, который записывает за экскурсоводом каждое слово и уточняет даты. Вся группа прячется в тени развалин и мечтает быстрее покинуть крепость, чтобы выпить внизу по кружке холодного пива. Экскурсовод мечтает о том же. А один, пытливый, стоит на самом солнцепеке и уточняет: «В каком веке до нашей эры, вы сказали?!» Он сильно раздражает и группу, и экскурсовода.

Мама мальчика комментировала:

– Алексей Иванович, в Википедии найдете!

Литератор еще и вопросы задавал:

– Коля, вот ты сказал, что наместника Кесаря и его семью охраняли гладиаторы… Насколько я знаю, гладиаторы были артистами на арене специальных цирков. А вот солдатами они были плохими!

Подловить Кольчугина на исторических неточностях было непросто:

– Алексей Иванович! А вы знаете, что  Спартак собрал армию в сто двадцать тысяч солдат, и они разбили обоих римских консулов – Гнея Корнелия Лентула Клодиана и Луция Геллия Публиколу? Отборные когорты! Августин Блаженный считал распятие воинов Спартака, после его поражения и гибели, предвестием распятия Христа! А восставших – христианскими мучениками… Победивший Спартака Марк Лициний Красс приказал распять вдоль Аппиевой дороги шесть тысяч пленных воинов Спартака…. Впрочем, не стану отвлекаться! Но есть ремарка по ходу, так сказать, пьесы.  В сто двадцати тысячную армию Спартака входили не только гладиаторы, но и обыкновенные рабы-беглецы. Они дрались деревянными кольями и прикрывались щитами из шкур домашних животных. Колья заостряли с помощью обжига.

Дядя Автандил осуждающе покачал головой. Как будто он не одобрял действий беглых рабов.

– Вот дает Коля! Как будто он  сам был с ними!  Колья обжигал.

Мама мальчика ответила:

– Вы знаете, Автандил, иногда я думаю, что так оно и было.

Папа мальчика на ироничные подначки не обращал внимания.

Гладиаторы делились на разряды. Назову лишь несколько. Велиты – сражались дротиками; ретиарии – трезубцами и металлической сетью; бестиарии – они бились на арене с дикими зверями; андабады выступали в глухом шлеме с прорезью для глаз; димахеры – дрались без щита и шлема с двумя кинжалами; эквиты – на конях с копьем, мечом и небольшим круглым щитом; эссеуарии сражались на боевых колесницах, управляемых возницами… А еще были лакварии – ловили противника арканом, лухории, петниарии… Устраивались и морские бои! Самым распространенным оружием был короткий обоюдоострый меч. Он назывался гладиус. Общая длина чуть больше полуметра. Ну, так это я о чем?

– Действительно, Коля, о чем вы? – откликнулась мама мальчика.

Почему-то она решила своего мужа называть тоже на «вы». И добавила, как бы обращаясь не к попутчикам, сидящим в джипе, а непосредственно к самой природе, к огромным и молчаливым каменюкам, лежащим вдоль дороги:

– Прямо какое-то горе от ума!

– Ах, да! – вспомнил папа мальчика. – На наших с вами абхазских пляжах загорали и купались в море римские солдаты и гладиаторы! В Зиганисе, Себастополисе и Питуанте – это, на всякий случай, Гудава, Сухуми и Пицунда – стояли римские гарнизоны. А в Египте находилась «Первая когорта абасгов». Абасги и апсилы – от них образовалось этническое ядро абхазов. Между прочим, в местных захоронениях были найденя самые ранние на территории бывшего СССР мечи третьего – четвертого веков нашей эры из дамасской стали. Ваши предки, Автандил, были металлургами и кузнецами! Они создали мегалистическую культуру на Западном Кавказе. Про домлены и кромлехи я расскажу вам как-нибудь потом. Вы что-нибудь слышали из бабушкиных сказок про кузнеца Айнара?

Автандил промычал что-то нечленораздельное. Алексей Иванович продолжал настырничать. Он оказался тем самым любознательным  человеком в группе:

– А вот еще про приветствие от сердца к солнцу… Историки пишут, что Гитлер заимствовал эту символику у древних римлян. Сейчас ее называет зигой. Приветствие обозначает – идущие на смерть, приветствуют тебя!

Папа мальчика болезненно затряс головой.

– В истории много мифов, Алексей Иванович! Крылатая фраза «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» не найдена ни в одном историческом документе древнего Рима. Она упоминается лишь в сочинении римского историка Гая Светония Транквилла «Жизнь двенадцати цезарей». Вроде бы, при императоре Клавдии гладиаторы, отправляющиеся на арену, однажды так его поприветствовали. Все авторитетные ученые сомневаются в том, что фраза «Идущие на смерть приветствуют тебя» использовалась когда-либо, как обычное приветствие. Скорее всего, это был единичный случай. Клавдий обещал рабам массовое помилование. В дальнейшем писатели, публицисты, драматурги и даже композиторы драматизировали фразу и придали ей то значение риска и неопределенного исхода, которое заложено в приветствии. И русские, Герцен, например, и Чехов, в своих письмах использовали ставшее  крылатым древнеримское выражение. Могу назвать французского композитора девятнадцатого века Шарля Алькана. Свой эскиз соль-диез минор он назвал «Идущие на смерть, приветствуют тебя!»  В мрачной маршевой поступи триолей по хроматической гамме вверх, в низком регистре фортепьяно, показана обреченность гладиаторов.

Дядя Автандил повернулся к маме мальчика и громко сказал:

– Ну, ладно – про обожженные колья он знает… А «хроматическая гамма в регистре»? Даже Лева не знает! А Лева играл в ВИА «Молодые голоса».

Лева – тот самый который выдал веревки Кольчугину и предлагал специальные крючья, чтобы пробираться по горам. Кольчугин отказался. Может, и зря. Мальчик с радостью бы сейчас по скалам полазил. Он даже и пытался это сделать, но был остановлен мамой.

Мальчику тоже захотелось проявить историческую осведомленность и вставить свои «пять копеек» в общий разговор:

– Папа, а вот насчет зиги

– Зига, сынок, такое же заблуждение. В римском салюте рука идет в приветственном жесте от сердца. В то время как в фашистском приветствии она идет сразу вверх от любого положения руки. Восклицание «хайль» было принято у древних германцев при избрании королей. А сам жест  трактовался как приветствие поднятым копьем. Между прочим, нацистское приветствие стало обязательным в вермахте только в июле 1944-го  года, через три дня после попытки военного переворота. До этого большинство немецких офицеров использовало стандартное воинское приветствие. Лозунг «Зиг хайль» придумал Рудольф Гесс. На одном из съездов фашистской партии в Нюрнберге после речи Гитлера, когда тот долго стоял в задумчивости, Гесс, воодушевленный речью вождя, начал выкрикивать сочетание «Зиг хайль!»  И многотысячный зал подхватил. Мифы и факты… В истории они переплетены. Основной причиной возникновения гладиаторских боев считался заимствованный у этрусков погребальный обряд. Римляне завоевали этрусков и многое позаимствовали из их великой культуры. Но гораздо раньше, в Японии,  существовал подобный обряд в древней борьбе сумо…. Только что Юко-сан говорил нам, что строил дома в Хабаровске. Но гораздо раньше японских военнопленных там строили дома русские, китайские и японские купцы. Мне приходилось бывать в Хабаровске.

– А дорогу на озеро Рица прокладывали как раз фашистские военнопленные,  – подхватил тему Алексей Иванович.

– И тоже неправда, – ответил Кольчугин, – ее построили перед войной, в тридцать шестом году. Было такая организация ЦУДОРТРАНС и ее региональное отделение Азово-Черноморского края. Тоннели проложил Московский «Метрострой». Иногда называют имя немецкого инженера Фрица Тодта. Он, кстати, верой и правдой  служил Гитлеру. Двадцать два военно-строительных управления, которые Гитлер назвал «Организацией Тодта» . Они строили Западный вал Третьего рейха от Люсембурга до Швейцарии. И к дороге, по которой мы едем, от побережья – до озера Рица никакого отношения не имеют. А вообще на дороге было огромное количество строительных организаций…

Кольчугин знал и их. Организации. Взялся перечислять. Названия были очень скучными. ГУШО-СДОР, ГЛАВ-ДОР-ТРАНС, НКВД, МВД…

Мальчик перебил отца:

– Папа! Ты же сказал, что первыми шли камнетесы! Они и делали дорогу!

Ответил дядя Автандил. С ноткой снисходительности:

– Нестор, так это когда было?

Мальчик вдруг дерзко возразил дяде Автан-дилу:

– Дорогу делает тот, кто идет первым.

                                       11.

Когда они вернулись на базу отдыха, то увидели на веранде за столом строителей-отделочников Гамлета, Марселя и брата Автандила, приехавшего в отпуск из Кагалыма. Его звали Астамур. На стол им метала шашлыки и зелень Майя. Дядя Автандил предложил всем вместе отужинать после жаркого дня в Юпшарском ущельи. Сбегал в близкую столовую и заказал там пива «Сухумского», разливного, в больших стеклянных кружках, и хачапури-лодочки,  на всю компанию. Особенно пиву обрадовались папа мальчика и усидчивый литератор Алексей Иванович. Да ведь и понятно – денек, действительно, выдался жаркий. Пришел с огромным арбузом Левон. И тоже подсел к общему столу. Разговор, достаточно вяло,  начался с привычного нынче осуждения засилия гаджетов среди детей. Потом, уже вполне себе  резво, стали обсуждать  своеобразие имен разных национальностей.  И плавно перешли на деликатную тему: сохранилась ли сейчас в стране дружба народов?  Которая была, считали папа мальчика и Алексей Иванович, в Советском Союзе.  Литератор энергично поддерживал  Кольчугина.  Не только в дегустации «Изабеллы» и чачи. Детям накрыли маленький столик, отдельно от компании, в тени двух  туй. Гагра улеглась под столом.  Мама мальчика  сказала:

– Пошли бы лучше поиграли на компьютере. Чего вам со взрослыми сидеть?

Мальчик промолчал. Как поиграешь, если папа симку от айфона отобрал? Других гаджетов у него не было. Брать свой телефон мама ему не позволяла. Дочка Алексея Ивановича, вредная Ленка, считала себя взрослой, ей было интересно остаться за столом. Ее мама, Света, которую Алексей Иванович назвал Богемой, выплыла из бунгало в прозрачной накидке и в босоножках на высоком каблуке. Тоже компанейской оказалась женщиной. Правда, в горы  не поехала. Еще один мальчик из отдыхающих, по имени Валера, вообще телефон из рук не выпускал. Он был одного возраста с Нестором. Свой штаб мальчик ему не показал. Неизвестно еще, что за пацан. Побежит и тут же доложит родителям: «А мы под лодкой яму вырыли!» Для кого-то яма, а для кого-то штаб! Литератор,  чтобы поддержать разговор за столом, с видом знатока  назвал причины компьютерной зависимости у детей:

– Генетическая предрасположенность… Может быть, у родителей были проблемы с наркотиками и алкоголем.

Мама мальчика строго посмотрела на мужа.

Кольчугин как раз умело сдувал пивную пену с кружки.

Алексей Иванович продолжил:

– Во-вторых, не очень правильные отношения внутри семьи. Де-структивные. Ребенок не ощущает любви, чувствует себя ненужным и погружается в другую реальность. Виртуальную. И, в-третьих, подросток не может реализовать себя в реальной жизни. Так утверждают психологи.

Марсель, он сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, сказал, вежливо улыбнувшись:

 – Я когда-то учился психологии… Потом в театре юного зрителя, на улице Московяна в Ереване, работал. С подростками все более или менее понятно. А вот как быть с нашими тетушками и бабушками?

Как бы продолжая важный разговор.

Мальчику показалось, что Марсель хотел показать, что он не просто какой-то плотник из армянской бригады .

Богема заинтересовалась:

– А, правда, что с бабушками происходит?

Марсель был, и точно, психологом. Мальчик понял сразу, когда Марсель помогал ему строить штаб. Наверное, он и артистом был, если в ТЮЗе работал. Марсель пояснил:

– Раньше бабушки читали внукам сказки, в метро и в трамвае ехали обязательно с книжками. А сейчас? Ко мне в Ереван приезжают тетушки, они живут далеко в горах. У каждой теперь есть мобильный телефон. Вы знаете, что они посылают друг другу по вотсапу?

Папа мальчика засмеялся. За столом возникала его любимая тема:

– Рецепты блюд, фотографии котиков и глупые песенки. Еще про жениптьбы и разводы звезд.

– А ведь бабушки себя в жизни, Алексей Иванович, реализовали. И родственники их любят. И внуки! А они котиков посылают друг другу. Полная компьютерная зависимость! Тут другие причины,  – предположил Марсель.

– Ну, и что в том плохого? – возразила мама мальчика. Скорее даже не возразила, а продолжила спор с мужем, – ваши тетушки быстро освоили современный способ коммуникации. А такие эмоциональные люди, как историки, писатели и актеры, склонны преувеличивать влияние современных технологий на психологию людей.

– А где вы увидели актеров? – спросил Марсель

– Ну, вы же сами сказали, что работали в Ереванском ТЮЗе. К тому же у вас такие театральные имена, Марсель, Гамлет, Майя.

Гамлет, до сих пор молчавший, энергично всплеснул толстыми пальцами, на одном из которых блестело массивное золотое кольцо. Мальчик знал, что у них на Севере такие печатки называют болтами. С Витькой Пэдарангасавой они знали точно, что скоро болты украсят их пальцы.

– Многие русские удивляются и спрашивают, почему меня зовут Гамлетом?

Богема переспросила:

– А, кстати, почему? Я с самого начала хотела спросить.

Гамлет признался:

– Сам не знаю! Папа и мама так назвали. Они у меня простые люди.У нас в каждом дворе на улице по три Гамлета и по две Офелии жили. Джульетты тоже есть… Мы их в детстве Жульками звали!

Папа мальчика крупными глотками допил пиво, утер пенные усы и пояснил:

– Шекспир всегда был популярен в Армении. Игрол у них трагик – народный артист Армении Ваграм Папазян. Он великолепно играл Гамлета. И вот статистика: с 30-ых по 70-ые годы прошлого века в Армении почти каждого третьего мальчика назвали Гамлетом! Столько же и Лаэртов. Это исторический факт! Эмоциональная реакция людей на реалии жизни.

Последняя реплика Кольчугина была ответом жене. Мальчик видел, как Алексей Иванович расплескал по стакашками прозрачную жидкость. Брат Автандила Астамур, все называли его Астик, незаметно принес бутыль и поставил на стол. Уже совсем смеркалось. Левон, словно почувствовав накал страстей за столом, поспешил произнести правильный  тост:

– Вы у нас в гостях всего несколько дней… Многого еще не успели посмотреть. Очень хорошо, что на озеро съездили. Хочу, что бы вам понравилось в Абхазии! Чтобы вам захотелось вернуться. Бзиала уаабэйт! Бзиала баабэйт! Добро пожаловать, мужчина! Добро пожаловать, женщина! Так говорят у нас, в Абхазии, в гостеприимных домах. А других, негостеприимных, в Абхазии у нас вы не найдете.

Все чокнулись стаканами. Отдельно про гостей-мальчиков и гостей-девочек Левон ничего не сказал. Забыл, наверное. Богема заинтересовалась:

– Марсель! А какие роли вы играли в театре?

Ей нравилось произносить имя Марсель, так же как и маме мальчика – имя Автандил. Умный и вежливый Марсель ответил:

– Вы знаете, я там никаких ролей не играл. Меня исключили из университета, за всякие студенческие вольности… Сначала я работал рабочим сцены, потом – осветителем. Потом меня призвали в армию. И я служил вместе с Автандилом. Он мне как брат стал. А потом уже все началось… Сами знаете что. У меня родители были преподавателями в университете. Стали челноками. Дубленки из Турции возили. Я пошел в строители. Хорошо, что Автандил не бросает. Все время заказы нам подбрасывает… Автандил, хочу, как армянин, выпить за своего брата в Абхазии! За тебя, дорогой Автандил!

Он обнял дядю Автандила. Все опять выпили. Алексей Иванович, низко наклонившись к историку, пошептал на ухо:

– В Сочях все гостиницы под контролем у армян… Знаешь, сколько стоит средний номер в сутки? До пятидесяти тысяч рублей! О, как! Братья навек…

Левон и Марсель шепот расслышали. Но промолчали. Не хотели обострять спор за столом. Зато Богема не сдавалась:

– А за какие вольности, Марсель, вас попросили из университета? Если не секрет, конечно. Наверное, девушками увлекались?

Марсель рассмеялся:

– И девушками тоже! Николай Иванович, – он кивнул в сторону Кольчугина,  упомянул о классике театрального искусства Ваграме Папазяне… Его монолог Гамлета «Быть или не быть» до сих пор остается не превзойденным. Также как и роль Отелло. Ваграм Камерович родился в Константинополе, образование получил в Милане и Венеции, совершенствовал свое мастерство в Париже… Его педагогами были великая итальянская актриса Элеонора Дузе, выдающийся актер Новалли. Когда он был ребенком, он видел, как уничтожали мирных армян в Турции. Уже взрослым человеком он увидел резню полутора миллиона миллиона армян. Его жизнь не была сладкой. В студенческом самодеятельном театре мы с другом написали пьесу о нем и решили поставить. Нас обвинили в шовинизме и разжигании национальной розни.

– Как вы хорошо знаете театр! – удивилась Богема. На последнюю реплику Марселя она не обратила венимания, – такие у нас теперь штукатуры, Марсели и Гамлеты!  

Она сняла босоножки и пошла на кухню босиком – помогать Майе готовить закуски. Пошла почему-то на цыпочках, словно боялась нарушить тишину, повисшую за столом.

Алексей Иванович сказал Марселю:

– Не обращай внимания. Выпила лишнее! Вообще она у меня литературовед.

И подлил в стаканы Кольчугина и Марселя.

Марсель засмеялся:

Армяне, грузины… Еще евреи. Всегда в русских анекдотах. Старый армянин, торговец, говорит: у меня сегодня в продаже  газдрюл, газдрюлка и один ма-а-ленький газдрюльчик… А с именами?! Для нас Арминэ Седраковна, Маня Ервандовна, Варшак Хиганосович, Сильва Дарчоевна – обыкновенные имена. У русских они вызывают смех. Так и Гамлет.

Папа мальчика вскинул начавшуюся было клониться голову:

– Я думаю, Марсель, тут надо взглянуть глубже…. Дело не в акценте и не в именах! Вот ваше имя Марсель. Типично армянское Марчел! Но посмотрим шире: на Украине – Маркел, во Франции – Марцел, в Испании – Марсело, в Германии – Марцеллус, в Греции – Маркеллос… Ну, и так дальше!

А еще есть женские имена Марселина, Марсела, Марчела… На самом деле имя Марсель произошло  от римского когномена – личного или родового прозвища – Маркелус. Происходящего, по всей вероятности, от бога  войны Марса. Так что ни имя, ни кличка не могут быть поводом для смеха.

– А что же тогда повод?

– Характерная особенность национального характера.

В разговор включился литератор:

– Ну, да… Если еврей, то обязательно хитрец и ловчила. Русский – простодырый Ваня-дурачок. Украинец – "тиха укринская ночь, но сало надо перепрятать!" Армянин – торговец, грузин – хвастун.

Левон, старавшийся сгладить острые углы, рассудительно возразил:

– В каждой нации есть свои хитрецы, обманщики, хвастуны, дураки и торговцы. По ним нельзя судить обо всем народе.

Кудрявый Гамлет, старавшийся не вмешиваться в спор умных, считал он, людей, заметил:

– Меня, например, один вопрос волнует. Серьезно! Куда не посмотришь – одни шовинисты кругом! Грузины – шовинисты, армяне… Эрдоган империю строит. Про Россию и говорить нечего! Евреи – шовинисты, хохлы, американцы и даже эстонцы… Вот мы сейчас все вместе сидим за одним столом.  Кто  шовинист? Автандил или Майя?!

Майя обернулась и что-то быстро сказала на своем языке. Она по-русски все понимала, только сказать не могла. Гамлет перевел:

– Майя говорит, что настоящие шовинисты – китайцы. Они вьетнамские корабли на море все время плющат.

Марсель продолжил:

– Помните, советский писатель Астафьев, давно уже, написал рассказ "Ловля пескарей в Грузии". Мы этот рассказ в университете проходили*.  

* "Ловля пескарей в Грузии"рассказ написан В.П. Астафьевым в 1984-ом году. Опубликован в 1986-ом.  Он обнажает многие нелицеприятные различия и противоречия в традициях и менталитете русского и грузинского народов того времени. Рассказ написан в советское время, когда свобода мысли и творчества приравнивалась чуть ли не к подвигу. Работа Астафьева вызвала огромный резонанс. Один из героев рассказа Отар говорит: "Народ по рукам надо знать, которые держат мотыгу, а не по тем, что хватают рубли на рынке. Тут есть генацвале, которые с гор спускаются на рынок, чтоб с народом повидаться – два-три пучка зелени положит под носом – чтоб видно было, не напрасно шел. Ц-э-э-элый дэн просидит, выпит маленько з друззам, поговорит, поспит на зелэн свою лицом, потом бросит ее козам и отправится за тридцать километров обратно и ц-э-элый год будет вспоминать, как он хорошо провел время в городе". Рассказ спровоцировал известную переписку Астафьева и Эйдельмана.  На съезде союза писателей  СССР  представители Грузии устроили Астафьеву обструкцию. Позже появилось гневное "Коллективное письмо грузинских писателей"

Примечания в блокноте Алексея Ивановича.

Нам как говорили? Вот вам пример сгущения красок и ненужного обобщения – это рассказ Астафьева.  Русский шовинизм в чистом виде. Когда меня из университета выгнали,  я рассказ перечитал. Потому, что меня тоже обвинили в шовинизме. Мы с Астафьевым уже тогда были  шовинистами. Я – армянским, он – русским. Хотя и не знали друг друга.

Все рассмеялись.

Гамлет сокрушенно развел руками:

– А русские, даже в глаза теперь, называют нас хачами… Почему так?!  А мне, например,  не обидно. Что такое по-армянски хач? Это крест.

Молчавший до сих пор, но насупившийся, дядя Автандил, вдруг крикнул:

Ну, и хватит! Шовинисты-шмисты… Главное, чтобы человек был хороший! Давайте выпьем за все хорошее!

Мама мальчика подхватила:

 – Вы понимаете, Марсель, политика всегда оставалась политикой.  А отношения  простых людей – совсем другое дело…  Я уверена, если я постучусь в Абхазии в любой дом, меня обогреют, накормят и уложать спать. У нас в Росии так же! И делают это простые люди от всего сердца.

Мальчику сразу вспомнилось – от сердца к солнцу! Папа мальчика подхватил: "За всё хорошее!" И упал головой на стол. Прямо в какую-то пластиковую тарелку с нарезанными огурцами и помидорами. Потом он с усилием голову приподнял – к щеке прилипла веточка укропа:

– И спать уложат, Тамарушка… Вот за что я тебя люблю, так это за твой постоянный и неприкрытый интернациолизм!

Слово «интернационализм» он произнес в два приема: интер-национализм.

Левон поднялся из-за стола и сделал знак Автандилу.

Папу мальчика подхватили под руки и повели в бунгало.

Мальчик пошел следом. Алексей Иванович, сопровождаемый Богемой и дочкой, застолье тоже покинул. Он шел еще своими ногами.

Когда папу уложили на постель, взрослые вышли на крыльцо.

Дядя Автандил сказал:

– Совсем сегодня жарко было! С непривычки сморило. Ну?! Чачу и "Изабеллу" нельзя мешать.

На крыльце мама споткнулась о Гагру, суетящуюся под ногами.  Мама пнула ее. Гагра от неожиданности горестно взвыла. Мама  сказала мальчику, понуро стоящему в свете уличного фонаря:

– Чтобы завтра ее рядом с тобой не было! Иначе я попрошу ее просто пристрелить. А лучше всего – утопить в море!

Она вернулась на веранду. Дядя Автандил обнял мальчика за плечи и сказал:

– Не расстраивайся, Нестор. Папка немного перебрал. А Гагру я завтра привяжу веревкой. Я видел, что тебе штурвал на складе понравился… Забирай его в свой штаб! Хочешь, прямо сейчас забирай!                          

Мальчику было стыдно. Папа, такой умный и такой начитанный, и чтобы так упасть лицом в огурцы… Потихоньку, чтобы никто не видел, он с веранды ушел. На веранде уже танцевали под магнитофон. Света Богема вернулась. Она танцевала с Марселем. А мама танцевала с дядей Автандилом. "Ах, какая женщина! Мне б такую…" Группа "Фри-стайл", альбом номер шесть. Мальчик песню знал, потому что на Севере взрослые тоже танцевали  под нее. И еще у них была любимая – "А белый лебедь на пруду качает павшую звезду…» Мальчик заглянул в каморку дяди Автандила. Она была всегда открыта. В комнатке стояла кровать, застланная грубым солдатским одеялом, на щитке висели ключи от домиков, а на полках стеллажей лежали разные вещи, необходимые отдыхающим. Резиновые мячи, ракетки для бадминтона и настольного тенниса, теплые пледы  и ласты с масками для подводного плаванья.  Свет мальчик не включал, чтобы себя не обнаружить, но деревянный штурвал на стене нашел сразу. Ручки у  штурвала были хорошими. Гладкими и с шариками на концах. Мальчик решил, что штурвал он заберет завтра. Без дяди Автандила неудобно уносить такую красивую вещь. Он зашел в свой домик и взял с подоконника книгу «Древний Рим. Такой, каким он был». Рукопись, перплетенную в красную обложку, вручил ему папа после случая на уроке внеклассного чтения. Папа сказал, что книжку сделали старшеклассники из его кружка. И он сам руководил сбором фактов для написания книги. Может быть, когда-нибудь она станет настоящей сенсацией. С той поры мальчик с книгой не расставался. Шурша галькой, он направился в  штаб. Фонарик у него был с собой. И мальчик светил себе под ноги. Он забрался в короб, еще пахнущий гудроном. Гагра тут же пристроилась рядом. Мальчик крепко прижал ее к себе.

Он закрыл глаза. И он сразу услышал.

Поступь тысяч солдат, обутых в легкие сапоги – калиги. Тринадцатый римский легион под командованием легата Автандила спускался с гор к морю. Суровые лица, гордые профили древнеримских героев. Титаны, которых сейчас уже нигде не встретишь.  В том, что легион был тринадцатым, сомневаться не приходилось. Шляпками гвоздей на подошвах сапог легионеры  выбивали римскую цифру «тринадцать». Она отпечатывалась в мелкой, похожей на пудру, пыли дороги, ведущей  в Питиунт и Себастополис*. Первыми шли камнетесы, плотники и саперы. Их вела черноволосая женщина, одетая в римскую тунику –  столу из индийского хлопка. На голове   накидка от зноя и пыли. Её звали Тамара, и она была похожа на маму мальчика.  Впрочем, что значит – похожа?  Это и была его мама. Сейчас платки на головах женщин можно встретить только в Абхазии. Подумал мальчик. Может быть, еще у церкви и в тундре. Жены оленеводов на праздник забоя надевали яркие шали. В платьях тетеньки тоже ходят редко. Только в театр или в гости. Молодые парни на улицах городов становятся  похожими на девушек. И даже редкая поросль на лицах не делает их мужчинами. Приталенные пиджачки из вельвета или бархата, узкие брюки-облипоны, обтягивающие бедра, цветные вязаные шарфы, волнами спадающие на грудь. Одежда у всех стала такой яркой, что многие, и парни, и девушки, считают себя детьми. Белые кедики, рыжие штанишки, синие рюкзачки. Очень многие ведут себя странно. И папа говорил мальчику, что раньше люди с таким поведением лечились в специальных учреждениях. Теперь они свободно ходили по улицам. У подростков удлинились пальцы. Потому что у них, от бесконечной работы на клавиатуре, изменилась моторика.  Папа говорил, что подростки мутируют. Мальчик увидел, что отдыхающие на побережье гурьбой высыпали из отелей, бунгало, домиков и палаток на дорогу. Им хотелось самим увидеть поступь тринадцатого римского легиона, шагающего на побережье великого Понта.

*Питиунт, Себастополис - Древние названия Пицунды и  Сухуми в период римского владычества. Также Батус – совр. Батуми, Гераклея – совр. Анаклия, Фазис – Поти, Никопсия – ныне Туапсе. Наиболее ранне описание Колхиды встречается у Геродота и Ксенофонта. Примечание из книги «Древний Рим. Такой, каким он был».

                                                          12.

Гладиатор по имени Нэст, плененный воин из племени индигирских скифов, встал на колени перед паланкином – крытыми носилками. И он оперся на локти согнутых рук. Римские носилки лектика. Наместник Кесаря Афроний Переверзис, грузно ступив на спину гладиатора-раба, спустился с паланкина на каменистую дорогу. Он любил ходить пешком, среди ветеранов-эвокатов тринадцатого легиона, предпочитая тенистой лектике раскаленные камни, которые плавили подошвы кальцеев. Калиги – солдатские сапоги-сандалии, а кальцеи – обувь для знати. Варварам, скифам и рабам кальцеи носить запрещалось законодательно. Они носили курбатины – кусок сыромятной кожи, скрепленный ремешками. Гвозди в подошвах кальцеев Афрония были серебряными. На побережье Абгазии он шел за золотыми гвоздями. Когда-то здесь искали Золотое руно. Вроде бы, даже нашли его. В носилках Афроний, по римскому обыкновению, сидел с женой Глафирой. Глафира его утомляла.  Потому что болтала без умолку и бесконечно ревновала к пышнотелым рабыням-служанкам. А по дороге он любил ходить со своим писарем. Писаря звали Николайе, он был книгочеем, математиком и звездочетом. Посланные присмирить  абгазов, Афроний и его солдаты шли через перевал на побережье моря Понтийского.  Носилки прокуратора несли лектикарии, пленные арабы – двухметровые верзилы, двадцать человек. По девять с одной и с другой стороны, по одному – впереди и сзади. Вообще носильщиков должно было быть не более девяти человек. Таковы законы Рима. Для всех. Но поскольку Глафира была женщиной корпулентной, то Афроний допустил неслыханную роскошь, в душе оправдывая своё излишество трудностями дороги. Он взял лектикариев в два раза больше. Почему арабы? Арабы уже тогда пускали свои разбойничьи алы, отряды конниц, на Колхиду. Римляне охотно брали их в плен. Колхидское государство вошло в подчинение Понтийскому царству, потом – Римской имсперии. Уже как провинция Лазика. Афроний был послан прокуратором провинции. Но охраняли Переверзиса не молчаливые, как их мулы, арабы с фиолетовыми губами, и не проворные сирийцы – коварные и мстительные, как скарабеи. Личную охрану Переверзис набрал из эвокатов, опытных и закаленных солдат, вернувших на службу добровольно. А еще из непокорных скифов, ставших гладиаторами. Всякий раз скифы приносились на своих низкорослых кобылках из хвойных лесов, засыпанных снегом.  Теплый и ласковый  Понт… Много вина и фруктов. Красивые женщины. Мало кто возращался в палатки из оленьих шкур, стоящие среди вечных снегов. Командовал охраной Афрония  Нэст – молодой и дерзкий солдат, вооруженный двумя мечами, гладиусами. На арене боя ему не было равных – на него выходили с металлической сетью, и даже с трезубцем, выпускали пантер и львов. Афроний заметил, что Николайе часто перебрасывается фразами с Нэстом. Интересно, о чем может говорить образованный человек, каким, несомненно, был его писарь и советник, с жестоким и грубым гладиатором?  Все его тело было в рубцах и шрамах. Нэст был обут в кальцеи и в багровый плащ, скрепленный на спине пряжкой. И он не носил с собой дорожную поклажу легионера на специальном шесте, который назывался фурка. Афроний позволил начальнику своей личной охраны и такую вольность. По смекалке и храбрости в бою Нэст мог сравниться с легатом Автандилом. Поэтому на спину Нэста и только Нэста ставил свою слоновью ногу игемон Переверзис, когда хотел пройтись по дороге и продолжить свои диспуты с Николайе. В боях с галлами Нэст дважды спасал Афрония от верной смерти. Нос Нэста был раздроблен булавой с острыми шипами. Над правым виском висела прядь седых волос. Советник Николайе подъехал на колеснице и ловко спрыгнул на дорогу. Колесница рванулась вперед, запряженная парой лошадей, по обочине, обгоняя обозы с продовольствием, отряды иммунов*  – инженеров, артиллеристов, музыкантов, писарей,  инструкторов по владению оружием и строевой подготовке, плотников, охотников, медицинского персонала и военной полиции, подразделения камнетесов и саперов. 

Пыль оседала на фурках легионеров, на лицах иммунов и рабов-погонщиков. Солдаты сжимали зубы и отворачивали головы. Желваки играли на их лицах. Все сильнее хотелось пить. На марше свои шлемы легионеры подвязывают к поясу. Шлемы им нужны только в бою. Офицеры шлемов не снимают. Николайе послал колесницу вперед, чтобы возница отыскал горячий источник у дороги, обнаруженный разведчиками-охотниками легата Автандила. Переверзис приказал готовить походную терму для Глафиры. Сам он, обыкновенно, мылся в холодной воде горной речки, бегущей рядом с  дорогой. Глафира, узнав о найденном источнике, закапризничала: «Хочу ванну!» Афроний не мог не исполнить желания любимой. Он, величественный и могучий, был подкаблучником. Об этом знали все.

Николайе приветствовал Афрония римским военным жестом. Хотя он и не числился солдатом, а был законным либертином – вольноотпущенником. Жест «от сердца к солнцу» символизировал верность римскому Кесарю. Афроний Переверзис, как и все полководцы Рима, участвовал в битвах. Он не мог быть назначен наместником, не побеждая в сражениях. Вечный Рим и воевал вечно. Многих врагов Афроний истребил в личных схватках. Не смотря на полноту тела, он отлично владел копьем и гладиусом. Рим захватывал все новые земли и города. Все, что накопила империя за долгие годы своего владычества, было заимствовано или отобрано у других стран, народов и племен. Искусство военного строя фаланг, манипул, центурий и когорт, боевая тактика, одежда, военная аммуниция. мечи и дротики, даже *Иммуны – легионеры,  которые обладали специальными инавыками,  дававшими им право на получение повышенной зарплаты и освобождали их от сторожевой службы. Они были обучены воинскому искусству и служили в боевой линии, когда это было необходимо. Кроме того, при легионе было множество купцов и ремесленников: каменщиков, стеклодувов и черепичников. Изготовление и ремонт осадных орудий было делом архитектора и его подручных.

Из книги «Древний Рим. Такой, каким он был».

бои гладиаторов – все было скопировано и талантливо развито в разбойничьем городе Риме. Переверзис, по своему складу характера и внутренним желаниям, не тянулся к боевым искусствам. Он любил слушать ораторов в сенате, ходил на выступления поэтов, историков  и философов, с удовольствием смотрел театральные представления и гладиаторские бои. Судьба, и он считал – боги,  свели его со звездочетом и математиком Николайе. Небрежно махнув рукой в ответ  на приветствие советника, Афроний сказал, словно продолжил вечерний спор:

– Вот ты, Николайе, говоришь этруски… Ну, и что – этруски? Разнеженное племя торгашей…  Плавали где-то по морям на своих дырявых суденышках. От них ничего не осталось! Мы даже не помним, когда великий Рим стер с лица земли государство этрусков.

– Игемон! Но мы ведь прекрасно помним, что туника, в которую ты одет, пришла к нам из Греции. Вместе с кальцеями. И мой плащ оттуда же. Меч гладиус достался от испанских кельтов – кельтиберов. А гладиаторские бои – погребальный обряд этрусков. Всего лишь навсего. Посмотри, правая рука начальника твоей стражи Нэста защищена наручем. Наруч называют маника. Такой наруч есть теперь у каждого легионера. Ламинарные наручи, сделанные из колец, были распространены  у персов, скифов и саков.  Император Троян  вооружил свои легионы наручами-маниками для защиты от страшного оружия даков – серповидного фалкса… А боевую римскую колесницу изобрели скифы, варвары пришедшие с Севера! Возникает вопрос: зачем Кесарь послал тебя, и нас вместе с тобой, в Колхиду?

– Ответ ясен. В Колхиде корабельный лес, лен, воск, конопля и смола, фрукты, вино и золотой песок. Клянусь фуриями, когда я через год вернусь в Рим, гвозди в подошвах моих кальцеев будут золотыми!

– Кто бы сомневался, игемон, но только не я! Знаешь ли ты о том, что в Колхиде живут лучшие обработчики железа  и непревзойденные мастера ювелирных дел. Керамика, полировка дерева, чеканка монет… Ты собрал в легионе невиданное количество иммунов! Знаешь, зачем они идут на поборежье к абгазам? Они идут учиться у них новым ремеслам!

– Все-таки ты не патриот Рима, Николайе. Чему можно учиться у варваров? Жарить с кровью мясо диких кабанов на углях и давить босыми ногами виноград… Рим велик потому, что он освобождает племена и несет им культуру! И, да,  он заимствует лучшее у народов. И  приводит к совершенству. Таков путь цивилизации вообще и римской, в частности.

– Игемон, такая цивилизация опасна, извини великодушно, ожирением государства. Захват чужих земель и присваивание чужих достижений – путь в никуда. Могуч тот Кесарь, который дарует свободу  для любого народа. А взаимообогащение культур и ремесел путь великой гуманистической идеи.  О ней мы говорили с тобой в прошлый раз. Формула философов-греков.

Афроний недовольно пожевал губами.

Насчет Кесаря. Будь осторожнее в суждениях. Все-таки ты несдержанный в своих оценках человек. Кстати, Николайе.  Я все забываю тебя спросить… О чем ты так часто на привалах шепчешься с Нэстом?

– Если ты помнишь, игемон, начальником твоей личной охраны он стал по моей протекции. Надеюсь, ты смог убедиться в его верности и храбрости?

Если бы тогда, два года назад, я сказал тебе, что мы с Нэстом из одного племени, более того – он мой сын, вряд ли ты согласился бы сделать его главным стражем. Ты бы побоялся нашего с ним заговора.

– Так вы – скифы?

– Да, игемон. Наш род происходит из индигирсих скифов. Самых северных.

– Где ты учился грамоте и наукам?

– Вместе с семьей я был пленен в Греции. Служил умному человеку, философу и врачу. Медицина связана с движением планет. Поэтому мне пришлось заняться астрономией. Служил безупречно много лет. Тот человек даровал мне свободу, и я стал либертином. Но мой сын и моя жена Тамара – они  по-прежнему в рабстве. Служа тебе, игемон, верой и правдой, они надеются стать вольноотпущенниками.

Где служит твоя жена Тамара? Уж не та ли это целительница, которая врачует легата Автандила?

– Именно так, игемон. Врачевала. Но потом завистливые люди обвинили ее в колдовстве. С врачами так часто случается, особенно с врачами греческой выучки, с острова Кос. Ты, наверняка, помнишь братьев  Стертиниев.

– Греков-медиков не раз уличали в отравлениях. «Ввел в горло Клавдия смазанное ядом перо…» Цитирую Тацита.

– Не хочется тебя поправлять, игемон…

Ты только тем и занимаешься с утра до ночи!

Ты меня сам просил об этом. В людях много невежества. Среди знати – тоже.  Чтобы избежать наказания за опыты с лечебными травами, Тамара вынуждена была бросить медицину. Теперь она рисует мосты, арки и чертит схемы военных городков. Она чертежница в легионе Автандила.

– Я смотрю, ты неплохо устроился. И даже семью сохранил! А женщин – инженеров и архитекторов я не встречал. Насколько я помню, Корнелия Метелла, жена Помпея Великого, знала философию и геометрию! Плиний приводит список римлянок-художниц и их картин. А еще есть женщины, обученные красивому письму.

– Да, их называют каллиграфами.

– К тому же, твоя жена – рабыня.

– Было непросто сохранить честь матери семейства, прокуратор. Мы прошли через многие лишения… Тамара чуть не лишилась жизни, оговоренная злыми обывателями-завистниками. Наш сын был вынужден идти в гладиаторы, чтобы спасти свою мать.

Если я не ошибаюсь, скифских племен много на севере Азии. Впрочем, на Дунае они тоже достаточно разбойничают. Их хотели усмирить.

– Скифских племен больше двадцати.

– Раздробленные и абсолютно варварские скопища людей в звериных шкурах… Извини, Николайе, я ценю твой ум, поэтому ты – мой советник. Но разве встречаются среди твоих соплеменников…

Советник вежливо перебил прокуратора:

– Скифия – огромная страна, игемон! В ней множество всякого народа. Глупцов и варваров хватает, но есть и мудрые люди. Скифия оказала огромное влияние на китайскую цивилизацию. Великая Скифия трижды захватывала Азию и доминировала от Тибета и Северной Индии до Центральной Европы и Палестины. В военном отношении Скифия была самой мощной цивилизацией планеты, которая столетиями контролировала огромные территории Евразии.  Тебя, верно, удивит, но на основе духовной культуры «варваров Севера» создано почти все культурное наследие древнего мира! Кир Второй погиб в битве со скифами Средней Азии. Дарий Первый Великий вторгся в Припонтийские владения скифов, разбит и еле уцелел… Ровно те места, куда мы сейчас идем, игемон! Именно варвары Севера приручили лошадь и создали колесницу. На которой ты с триумфом въедешь в Себастополис! Да светится имя великого Кесаря!

Он вновь вскинул руку от сердца к солнцу. Ситуация требовала того.

Афроний иронично пожевал губами. Он не любил неожиданного пафоса.

– Ну, хорошо, мой друг. Все свои сказочки про скифов ты уже не один раз пытался мне втолковать. Теперь я понимаю – зачем. Как их звали, суперэтнос варваров Севера?

– Русы! Их звали русами, игемон!

– Вернемся к делам насущным, Николайе… Дай распоряжение через легата Автандила, чтобы Тамара с архитектором соорудили походную терму на источнике. Обязательно пусть возьмут ловких армян-плотников… Как их? Гамлета и Марселя! Они работают быстро и хорошо. Скажи, что я велю. Глафира хотела бы чашу с горячей водой,  отделанную цветными и  гладкими камнями… Может, снадобья из трав. В общем… Сам понимаешь.

Советник задумался.

– Игемон, я не советую сейчас делать баню. Ветераны ропщут – четыре месяца похода. Остался день перехода от Юпшарского ущелья до моря Понтийского. Там можно устроить общие купальни. И выдать жалованье солдатам. На побережье им будет, на что его потратить.

Переверзис построжал:

– Делай, как я приказываю!

И добавил:

– Да… Насчет твоих жены и сына… Тебе потребуется вносить задаток.

– Деньги я найду, игемон! Я экономил все годы. И сын поможет.

– Надо писать прошение корникулярию. Без бумаг никуда*!

Советник, обрадованный, развел руками:

– Узнаю тебя, Рим! Принимаю и приветствую звоном щита!

*Без бумаг никуда –   в римской армии, как и в самих госучреждениях империи, царило огромное количество бюрократических бумаг, прошений, запросов и документов. Корникулярий возглавлял канцелярию и направлял бумаги по инстанциям. На каждого солдата имелось отдельное досье, в Рим регулярно отправлялись сводки о направлении новобранцев в части, их медосмотрах, расписания дежурств, ежедневные списки паролей, списки часовых при штабе, записи уходов и приходов на службу, суммы полученного жалованья, поощрения и наказания легионеров. В канцеляриях имелись писцы и архивариусы; многие легионеры отсылались в канцелярии наместников провинций, где исполняли обязанности палачей, допросчиков и офицеров разведки.

Из книги «Древний Рим. Такой, каким он был».

                                                               13.

Гагра прижалась к мальчику горячим боком и жалостливо заскулила.

Беды, похоже, снятся не только людям, но и собакам тоже. Мальчик очнулся на мгновение, но сон так захватил его, что ни шум прибоя, ни музыка, доносящаяся с веранды, ни шаги людей и знакомые голоса, раздавшиеся у него прямо над головой – в шлюпке, не смогли его разбудить.

Он вернулся на дорогу в Юпшарском ущелье, к горячему источнику, где плотники, которыми командовала чертежница Тамара, уже возвели походную баню-терму для прокуратора Афрония и его жены Глафиры. Теперь сон мальчика не был таким подробным и точным, каким он был, конечно же, благодаря папиным рассказам и рукописной книге его учеников. Ведь даже фраза советника прокуратора Николайе «Узнаю тебя, Рим, принимаю и приветствую звоном щита!»  в реальной жизни принадлежала отцу мальчика, историку Кольчугину. Он переделал знаменитую строчку поэта Блока: «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!» из стихотворения  прошлого века «О, весна без конца и без краю…». Теперь сон мальчика представлял собой компьютерную игру с названием «Legion». Стрелялки мальчик любил не меньше своей, уже порядком растрепанной, римской книги. Легат Автандил и гладиатор Нестор были в игре «Legion» командирами пятого уровня, потому что они выполняли главную задачу. Они спасали жизнь игемона и его семьи. Цепляясь тяжелыми крючьями-кошками за скалы, разведчики и саперы тринадцатого легиона растянули над самым узким проходом в ущелье металлические сети. Схему расстановки сетей высчитала и нарисовала чертежница Тамара. Сети укрепили Гамлет и Марсель, плотники. На самом деле, они были инженерами-саперами. Начальник охраны Нэст сам поднялся по веревочной лестнице вверх и осмотрел места предполагаемых засад лазутчиков. Местные пастухи заранее сообщили, что какие-то люди в хитонах, монашеского обличья, лазали по козьим тропам и пробовали раскачивать камни. Лектику Афрония и Глафиры несли посередине колонны, широкой лентой растянувшейся в горах на многие километры. Небольшую конницу, двести всадников, легат Автандил держал в тылу эшелона, после ремесленников и торговцев. Нэст поспорил с легатом. Нэст предлагал конницу пустить авангардом, когда выйдут из ущелья и приблизятся к морю. Автандил настоял на своем и декурионов, четырех командиров всадников, мальчик нажатием одной кнопки отправил с флангов колонны в тыл. Осталось только с десяток-другой конников, которые окружили аквилифера, имагинифера и сигнифера. Аквилифер нес на древке бронзового орла легиона – потеря символа считалась бесчестием для римлян. После потери или захвата орла легион расформировывался. Имагинифер в бою нес изображение императора, которое служило напоминанием верности войска главе Римской империи. Сигнифер отвечал за выплату жалованья солдатам и сохранность их сбережений. Он же нес боевой значок центурии – древко копья, украшенное медальонами. Все трое двигались вслед за носилками игемона. Еще и отряд гладиаторов, в два ряда, окружал святую троицу. Так их называли между собой солдаты – святая троица. Нэст считал неправильным все самое святое – честь, деньги и верность Кесарю –  сосредоточить на марше в одном месте. Опасно, в случае внезапного нападения. Но… Легату всегда виднее. Свои действия он согласовывает только с прокуратором.

Благополучно миновали каньон. Камни не упали сверху на головы солдат. Опасения оказались напрасными. Легат Автандил подскакал к повозке, в которой ехала Тамара с кузнецами, камнетесами и плотниками. Она встала в телеге, когда Автандил подъехал.

– Ты давно не была в мой палатке, целительница.

Приветствую вас, бесстрашный Автандил! Вы же знаете, легат, что  трибунат легиона запретил мне заниматься врачеванием. Меня обвинили в подготовке вашего отравления… И еще целого ряда ваших командиров.

– Я давал показания трибунам. Латиклавии должны были отменить свое решение большинством голосов: пять из шести.

– Пока не отменили.

– Но сегодня ты готовила снадобья супруге игемона?

Припарки из конопли. Попросил мой муж. Он советник прокуратора.

Было видно, что легат остался недоволен ответом. Он оскорбился:

– Вы много возомнили о себе. Ты, твой сын и твой муж. А на самом деле ты и твой сын – рабы! Как и эти погонщики быков.

– Легат Автандил, будьте справедливы! Боги видят – мы служим игемону.

– Мы все служим Кесарю! И только ему одному, клянусь Марсом! – страшным голосом закричал легат. И заозирался по сторонам.

Охрана услышала своего командира, дружно ответила воинским приветствием. Ручками гладиусов солдаты грозно ударили в щиты:

– Слава великому Кесарю!

Нэст, слышавший разговор матери и легата, упрямо сжал губы.

Легион, глотая пыль, шел мимо временной термы, откуда валил пар и раздавался смех женщин. Глафира со служанками, которые ей прислуживали, подавая холодное вино, парилась в походной бане. Из дощатого шатра ветерок приносил запах мяты, полыни, конопли и свежих тесанных досок. Глафира, не стесняясь суровых легионеров, светилась пышным телом сквозь тонкую и прозрачную тунику. Она окуналась в яму, выложенную по краям и по дну небесным лазуритом. Плиний в свое время называл этот камень сапфиром, за благородство.

Ветеран легиона Пэдарангасава, старый друг Нэста, громко сказал в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Нашли время нежиться! У меня ноги стоптались до колен.

Он смачно сплюнул на дорогу. Солдаты загудели. Кто-то выкрикнул:

– И жалованья не дают уже четыре месяца! Одну чечевицу жрем!

Центурион-примипил  Левон возглавлял первую, усиленную, центурию. Он тревожно привстал на стременах. Левон, единственный из центурионов, имел право на лошадь в пешем переходе. О плохих настроениях солдат  в легионе знали все командиры. Деканы,  самые младшие офицеры, спящие в палатках со своими воинами, на утренних поверках  докладывали: зреет недовольство. Ноги сбиты, не хватает сухарей и вяленого мяса.

Левон дунул в свисток – звук был резким – и закричал:

– Держать строй! Мы скоро выйдем к Понту. Там получим всё!

Солдаты смолкли. Моря ждали все, как избавления от тягот перехода. Временный лагерь легиона у подножья Гудаутской горы построили загодя. Там вода, чистая постель, мясо, жаренное на углях… Вечером, по распоряжению легата, свободные от сторожевой службы легионеры будут есть белый хлеб и пить местное вино «Изабелла», из глиняных бутылей, оплетенных лозой. Каждый декан получит по три с половиной  конгия на десять человек. Десять литров прекрасного вина. «Изабелла» ничуть не хуже Цекубского и Соррентийского вин, не смотря на то, что «Изабелла» красное вино, а Цекубское и Соррентийское белые. И они считаются самыми благородными. Римляне, как правило, пили вино, разбавляя его водой. Чаще медом. Такое вино называлось мульс. И только фракийцы и скифы пили вино неразбавленным. В тринадцатом легионе солдаты не разводили вина. Хотя службу в тринадцатом легионе несли не только фракийцы и скифы. Уставших воинов ждало море. Оно дышало и ворочалось  в трехстах шагах от солдатских палаток.

Живая лента легиона обогнула жирную зеленку предгорья – хвойные кустарники, буковые и мандариновые рощи – и медленно выползла на побережье. Ветер с моря принес прохладу, заволновались поникшие было, плюмажи на гребнях офицерских шлемов,  заржали вьючные лошади, предчувствуя скорый отдых. Афроний вышел из лектики и пересел в колесницу Николайе. Он хотел в числе первых шагнуть на белую гальку Понта. Он был достоин прекрасной и долгожданной  минуты.

Случилось непредвиденное.

Ощутив дыхание моря и увидев изумрудную чашу воды, выгнувшуюся на горизонте до мыса Питиунта, солдаты-первогодки первыми сломали строй. Они кинулись по камням к морю, бросая по дороге фурки с имуществом, шлемы, мечи и щиты. За ними побежали ремесленники, погонщики мулов и загоревшие до черноты молодые женщины-маркитанки. Пэдарангасава выскочил на дорогу и направил гладиус в сторону бегущей толпы:

– Назад! Все назад!

Примипил Левон погнал свою лошадь наперерез бегущей толпе:

– Клянусь Юпитером, я убью первого, кто войдет в море!

Легат Автандил отдал команду. В руках центуриев засвистели кожаные плётки. В походном марше физические наказания солдат Римских легионов были запрещены. Но здесь ничего не оставалось делать, как пустить в ход бичи, свитые из сыромятной кожи быков. Мальчик увидел, как на экране монитора загорелась красная кнопка надвигающейся опасности. Он пробежал пальцами по клавиатуре, пытаясь вернуть подразделения легиона на исходные позиции. Но было поздно. Словно какой-то вирус проник в стройные ряды обученного воинскому порядку легиона. Ломая придорожные кусты, опрокидывая повозки, солдаты, имуны, купцы и конники – все бросились к морю. Они вели себя как дети, увидевшие солнечную поляну с зеленой травой и желтыми одуванчиками. Сказалось и то  недовольство, которое вызвала непозволительная в тяжелом походе роскошь жены прокуратора. Афроний побледнел. Толпа чуть не опрокинула колесницу. Достаточно брезгливо игемон смотрел на солдат и девушек, голыми бросающимися в  море. Взглядом он отыскал Автандила и жестом показал на видневшийся вдалеке Гудаутский мыс. Из-под горы, словно черная птица, взмахнувшая крылом, вылетела на рысях сирийская ала*. Арабские конники в белых тюрбанах и с кривыми саблями в руках. Примерно десять турм, по пятьдесят всадников. Они, оскалившись фиолетовыми ртами, что-то страшно кричали. Но что – издалека слышно не было. Алу вел в атаку низкорослый сириец, которого почти не было видно из-за головы лошади. Он низко припадал к шее коня, а потом неожиданно взлетал в стременах. Саблей он указывал в сторону аквилифера, держащего орла легиона. Вторым жестом – в сторону носилок, в которых несли наместника. Сириец не знал, что прокуратор уехал на колеснице, обогнав первую центурию, и уже вышел на берег.  Главарю сирийских разбойников нужны были две добычи – живой наместник и бронзовый орел легиона.  Кавалеристы, на полном скаку врезаясь в смятые ряды, с оттяжкой рубили руки, ноги, головы, кололи в грудь и вспарывали животы солдат. Две турмы скакали краем моря, где кончалась галька и лежал плотный песок. И если по мелким камням лошади шли рысью, то на песке они переходили в галоп. Мальчик увидел страшную картину. Море пронзили красные нити. Однажды он наблюдал похожее. Брошенный девочкой в море плод окрасил воду рядом с ним, плывущим к берегу.  Сейчас море закипало кровью людей. Начиналась паника. Мальчик принял решение – аквилифера с орлом  и наместника Афрония Переверзиса переместить на близкий холм и окружить рядами легионеров. Солдат нужно было быстро построить в «коробки», «оборонительные круги»  и «черепахи», боевые порядки, при которых конница не сможет прорваться к вершине холма. Пальцы его забегали по клавиатуре. Но командир охраны наместника, гладиатор Нэст,  отменил решение играющего на компьютере мальчика.

Слишком видимой была на холме желанная для врага цель. И она могла стать легкой добычей. Носилки с наместником и его женой Нэст загнал в море    рабы взяли лектику на плечи, сами они уже по грудь стояли в воде

*Алабуквально «крыло», конное вспомогательное подразделение. Ала, как боевая единица,  появились при Цезаре во время его галльских компаний.

Из книги «Древний Рим. Такой, каким он был».

. Аквилифер – знаменосец легиона, рослый малый с непокрытой головой и обмотанный поверх доспехов львиной шкурой с завязанными на шее лапами, смело выступил вперед, обнажив меч.  Рядом с ним уже валилась с ног охрана, перебитая всадниками. Командир сирийцев издалека метнул в аквилифера короткий дротик. На экране монитора мальчик видел, что знаменосец пошатнулся, но  защитить его уже было некому. Советник игемона Николайе бросил поводья и выпрыгнул из колесницы. Из рук падающего аквилифера он подхватил древко с орлом. Советника окружили имуны – саперы и камнетесы. Их привела Тамара, мать Нэста. В руках она держала два коротких меча-гладиуса и умело фехтовала ими. Марсель и Гамлет махали медными топорами, которыми обтесывают камни. У имунов не было оружия и в ход пошли мотыги, лопаты и даже вилы. Нэст и Пэдарангасава прокладывали советнику путь к береговой линии – через кровавую кашу людей, повозок, через трупы павших воинов и лошадей. Брошенные солдатами шлемы, как отрубленные головы, катались под ногами камнетесов и жалобно дребезжали. «Коробки» и  «оборонительные круги»  Нэст выстраивал вдоль дороги, по которой мчалась ала. «Черепахи» солдат, ощетинившиеся мечами, двумя двумя длинными линиями протянулись от дороги к морю. Таким образом, они замкнули прямоугольник легиона на гудаутском берегу Понта.  За солдатами стояли гладиаторы Нэста, потом шел строй ремесленников с кирками в руках. Вторая ала сирийцев, вылетевшая  со стороны Себастополиса на подмогу, уже ничего не могла сделать. Конница легиона, по ошибке легата спрятанная в арьегард колонны, наконец вырвалась из каменного мешка и пошла в контратаку. Центурионам удалось избежать общей паники и остатки легиона перестроились в боевой порядок.

Наместник Переверзис, наблюдавший из носилок за боем, выпрыгнул прямо в море. На песок он вышел мокрый. Афроний успел переодеться в боевую одежду – под лорику сквамату (чешуйчатый доспех) он надел офицерский субармалис (поддевка) с кожаными птеригами (полосками) на плечах и на бедрах.  Его опоясывал римский военный пояс цингулум, символизирующий честь легионера. Только пояс игемона украшали не железные, а золотые пластины. Оцепление на несколько секунд раздвинуло свои ряды и командир конников, тот самый сириец с фиолетовыми губами, прорвался в центр построения. Сириец вздыбил жеребца. Лошадь зависла копытами над Афронием. С виду неуклюжий, наместник проворно отскочил и повалился боком на песок. Сириец, чтобы не вылететь из седла, откинулся назад. Но лошадь не удалось выровнять. Коленями передних ног она упала на гальку и седок вылетел из седла. К Переверзису подскочил Нэст, отсекая наместника от злобного сирийца. Игемон властно показал начальнику стражи: «Отойди!» Было понятно, что Переверзис решил провести показательный бой и тем самым поднять дух легионеров. Солдаты образовали тесный круг. Нэст протянул игемону два своих меча. Главарь сирийцев оказался, к тому же, хромым – он припадал на обе ноги. Но крутился на песке, как маленький зверек. Он понимал, что живым ему уже не уйти. И готовился умереть достойно.  Лезвие его дамасской сабли-шамшира, сильно изогнутое, было идеально приспособлено для оттяжного удара с лошади во время быстротечного боя. Однако на площадке римский меч-гладиус имел явное преимушество. Сириец яростно бил и бил по щиту Афрония. Исход поединка становился ясен. И тогда наместник отбросил щит. Он как бы давал понять, что готов сражаться с врагом на равных условиях. И второй гладиус он отбросил тоже. Солдатский строй взревел, приветствуя мужской поступок своего игемона. Сириец уткой поднырнул под грузное тело Переверзиса, и его шамшир оставил кровавую полоску на щеке Афрония. Глафира закричала  в носилках. Нэст шагнул в боевой круг. Наместник не пал духом и мощь своего меча обрушил на мелькающий перед его глазами белый тюрбан.

Пилум, тяжелое металлическое копье легионера, просвистел над головами и ударил сирийца в спину. Сириец повалился лицом в песок. Кровь хлынула из его горла. Легат Автандил на лошади прорвался сквозь ряды, выхватил у одного из солдат оцепления пилум и издалека метнул копье. Автандил был бледен, его левая рука висела  в кожаной перевязи.

– О! Как не прав ты, Автандил! – негромко сказала Тамара.

Кончиком меча игемон поднял над собой разрубленный пополам тюрбан сирийца. Легионеры ударили рукоятками мечей в щиты. Двумя нажатиями кнопки мальчик убрал сирийскую конницу. Угнал ее за Питиунт и Себастополис. Потеряв командира, сирийцы скакали, как попало. И они даже выли, как израненые шакалы. На экране монитора загорелись слова: «Победа! Вы перешли на пятый уровень».

                                                     14.

Мальчик услышал над собой, в шлюпке, знакомый голос:

– О! Как не прав ты, Автандил!

Его мама, смеясь, разговаривала с дядей Автандилом. Он предлагал искупаться в теплом море голыми. Все рано, мол, ничего не видно. А как  приятно купаться, когда ты  голый… На пирс с ними пришли Марсель и Богема, жена Алексея Ивановича. Вчетвером они шутили, смеялись и курили сигареты. Гагра успела куда-то убежать. Мальчик не стал дальше слушать разговор и шутки взрослых. И он даже думать не хотел о том, что мама будет купаться без трусов и без лифчика рядом с дядей Автандилом, тело которого заросло черной шерстью. Волосы у дяди Автандила росли даже на спине. Стараясь не привлекать внимания гостей на веранде, мальчик прошел в свой домик и собрал солдатский рюкзак. Тот самый, который они брали с отцом в горы. Папа спал на кровати, с головой укрытый простыней. Вечер не принес прохлады. На улице по-прежнему стояла липкая жара. В рюкзак мальчик положил бутылочку минеральной воды,  взял несколько холодных котлет из кастрюльки в холодильнике – газдрульчик, и кусок лаваша. Моток веревки и наточенный перочинный нож он сунул в единственный карман брезентового мешка. Еще горстку конфет «Ласточка». Книгу про Рим тоже положил в рюкзак. Хотел взять телефон, но вспомнил, что папа вынул сим-карту и куда-то спрятал. Искать ее уже не было времени. К тому же, он боялся разбудить папу. Из общей тетради мальчик вырвал листок бумаги, что-то написал крупными буквами и записку сунул под мамину подушку. Потом он прошел в каморку дяди Автандила и взял ключ от замка, которым лодки на пирсе крепились к общей цепи. Он решил уйти в море на легком, прогулочном, ялике. Потому что шлюпки, которые они еще недавно красили гудроном, и весла к ним, были тяжелыми и неповоротливыми. И он понимал, что с такой лодкой в море ему одному не справиться. А фанерный ялик легко скользил по поверхности воды и свободно переваливался с волны на волну. С очкастой Ленкой они уже прокатились на ялике, и мальчик с лодкой легко управился. Ленка лежала на корме, свободно раскинув руки, и сквозь свои стрекозьи окуляры, с прищуром, смотрела на мальчика:

– Ты никогда не думал, что можно уплыть отсюда навсегда?

Она пристально смотрела на мальчика, и он понял, что Ленка становится взрослой. Только взрослые могли читать мысли мальчика и разгадывать его намерения. Мальчик промолчал, продолжая грести.

Наконец, она отвернулась и с деланным безразличием спросила:

А ты хоть знаешь, откуда берутся дети?

Мальчик не был готов к такому вопросу и растерялся. Конечно, Витька Пэдарангасава уже кое-что рассказывал им в штабе. На примере оленей-хоров, важенок и маленьких оленят-пыжиков… Там, правда, не все было понятно. Но в принципе… Не очень хитрое дело.

Мальчик пришел домой вечером и сказал маме:

Ты не можешь родить мне братика или сестренку? Лучше братика.

Мама отнекиваться не стала и серьезно ответила, что посоветуется с папой.

Мальчик попросил:

– Тогда купите мне щенка. Когда вы еще соберетесь родить мальчика.

Папу про братика и сестренку он спрашивать не стал – постеснялся.

Ленка стянула через голову легкий сарафанчик и сказала:

– Хочешь потрогать меня здесь?

Она показала на два бугорка с розовыми бусинками сосков.

Мальчик не стал отказываться. Он понял, что если откажется, то потом… Что потом? Будет жалеть, что не потрогал. Пэдарангасава обязательно спросит: «Ты ее сиськи мял?» И что он ответит? Он сразу почувствовал, что малышок в шортиках напрягся и набух. Это не так давно стало случаться с ним по утрам и приносило болезненные ощущения. Ленка сползла на дно ялика, мальчик бросил весла и попробова губами потрогать бусинки. Ленка начала часто дышать. Но лодку так качнуло, что они оба чуть не вылетели за борт.

Ленка захохотала и, мальчику показалось, с облегчением сказала:

– Ну ничего, мы вечером попробуем это сделать в твоем штабе. Качать лодку не будет. И никто нас не увидит. Только ты никому не говори. Своему дружку, дяде Автандилу, тоже не говори. Договорились?

Но вечер сложился по-другому.

Сначала у мальчика была мысль забрать Ленку с собой. Ведь это она предложила ему уплыть отсюда навсегда. Но потом он отбросил идею. Он решил сам сделать все то, что задумал. Ни брата, ни сестренку мама так и не родила. И не собиралась рожать, она словно забыла о просьбе мальчика. А когда у него появилась собака Гагра, самое близкое ему на свете существо, мама приказала Гагру…Убить? Выгнать?  Просто утопить. А как ее выгонишь, если она даже ночью пробирается в дом и спит под его раскладушкой? Остается одно – утопить собаку в море. По правде выходило, что взрослые – подлые люди. Обманщики. Они все переиначивают и переделывают на свой лад. Даже историю Рима. Благородный Кесарь, который бьется за свободу простых людей и рабов, оказывается кровавый тиран. Прекрасное приветствие римских легионеров от сердца к солнцу превратилось в фашистскую зигу. Папа, самый умный и самый добрый человек на свете, позволяет дяде Автандилу на глазах у всех ухаживать за мамой мальчика. Мама… О, мама! Она собирается купаться без трусов с полузнакомым дядькой. К тому же, обросшим шерстью. И между ними должно произойти то, о чем рассказывал Витька?! Это ужасно! А папа, вместо того, чтобы помочь своему сыну спасти Гагру, пьяный,  валяется на кровати. Его ведь уважает директор техникума, толстый  Переверзис. И как папа сумел, правда – во сне, спасти орла тринадцатого легиона?! Они с мамой все время покупают ему игрушки – машинки и кораблики, зеленых трансформеров, пазлы какие-то… Уже складывать некуда! А штабы мама запрещает строить. Папа сначала был на стороне мальчика, но потом тоже стал говорить, что по свалкам лучше не лазить. Малицу и нож на поясе отобрали. Ну, ладно – куртка «Коламбия» и джинсы. Куда еще ни шло. Но даже на море мама купила мальчику какие-то блескучие майки и белую панамку… Белую! Хотя он просил цвета хаки – пятнистую, как у разведчиков. Мальчик решил набить рюкзак камнями, привязать Гагру к мешку веревкой и бросить собаку в море. Он так и сделал, уже почти в темноте, – набрал крупных камней в солдатский сидор. Папа так называл вещмешок – сидор. Потом он разложил на газетке котлеты и стал негромко высвистывать Гагру. Собака не шла. Мальчик заплакал. Он понял, что никогда не сможет убить свою собаку.  Он вывалил камни из мешка на берег. Тут же, из-под лодок, выскочила Гагра и облизала мальчику лицо, соленое от слез. Жара, наконец, спала, но с моря задул ветерок. Звезды на небе пропали. Мальчик не знал, что на Гудауту, Пицунду и Сухум надвигается циклон. Он зародился в горах, прошел над морем, над Кавказским хребтом, повыл в Юпшарском ущельи и накрыл мелким дождиком пляж, где прокуратор Переверзис бился с командиром сирийской алы. Мальчик надел тельняшку, которую они купили вместе с солдатским вещмешком, плотные шаровары-треники и резиновые сапоги, которые предусмотрительно захватил с собой. Через голову натянул ветровку с капюшоном. Рукава у тельняшки пришлось подвернуть. Но зато она была теплой и окутала все тело. Мальчик знал, как надо собираться в поход. Кольчугин часто брал сына с собой на таежные речки.  В кармане рюкзака мальчик нашел спички, завернутые в фольгу – чтобы не отсырели, смотанную катушку лески с блесенкой-колебалкой и соль в спичечном коробке. Отец все это брал с собой на озеро Рица, хотел порыбачить. И мальчик понял, что снасть может ему пригодиться для выполнения плана, который он наметил. На дне рюкзака обнаружилась фляжка, из которой папа мальчика и Алексей Иванович по очереди  пили прозрачную жидкость. Пили и радостно крякали. Водка из фляжки остро пахла.Она как раз и называлась чачей. Мальчик не стал вытаскивать фляжку. На дне ее еще плескалась жидкость. Он решил, что чача может ему тоже пригодиться. Он немного подумал, стоя перед штурвалом на стене в комнате дяди Автандила. Штурвал был прекрасен. И он помещался в его, пока еще  полупустом, рюкзаке. Дядя Автандил пообещал подарить ему штурвал. Не будет ничего страшного, если он сейчас заберет штурвал с собой, в плаванье. Присутствие штурвала в ялике придаст лодочке вид настоящего судна. Ну, если и не судна, то суденышка.  Мальчик был уверен, что сюда он больше не вернется. Гагра,  чавкая от удовольствия, сожрала две котлеты, от лаваша опять отказалась. Мальчик есть не стал, но остатки еды аккуратно завернул в газетку. Он попил воды из бутылки и веслом оттолкнул ялик от пирса. Море уже рябило, мелкая волна била в дно. Очень скоро огни ресторанов Гудауты и фонари  на площадке перед домиками-бунгало туристической базы пропали из виду.  Они растворились в темноте. Мальчик греб в Турцию, она, по рассказам дяди Автандила, была недалеко. А еще можно было плыть в Болгарию. В Болгарию даже надежней. Он решил устроиться на торговое судно юнгой и путешествовать по морям. Потом он вернется домой в бежевом костюме капитана (он уже выучится на капитана дальнего плаванья) и с дипломатом,  набитым долларами. С долларами и в бежевом тонком костюме  – обязательно. Старший брат Витьки Пэдарангасава Толян закончил где-то на острове Сахалине мореходку и однажды приехал в их городок в таком костюме и с дипломатом. Витька рассказал, что в дипломате у него трусы с майкой, зубная щетка, бритва и гондоны. А все остальное – пачки долларов, заработанные на сухогрузе «река – море». Сухогруз завозил продукты и топливо с материка на Чукотское побережье. Северный завоз – соляра, водка, ленинградские папиросы фабрики Урицкого, персики в банках и конфеты «Мишка на Севере». Папиросы «Беломорканал»  по-прежнему пользовались спросом у оленеводов, геологов и буровиков. Дизельное топливо как называлось солярой, так и называется сейчас. А гондоны Толяну были нужны, потому что у него теперь в каждом порту невеста.  Еще мальчик подумал, что ему надо будет где-то раздобыть таких гондонов. Чтобы сделать то, что предложила Ленка. Он решил взять у папы. Мальчик знал, где отец прячет презервативы. Но тут он сразу понял: воровать уже тничего не придется. Потому что ни папу, ни Ленку, он больше не увидит никогда.

 

Отсутствие мальчика и записку под подушкой мама обнаружила только под утро. Мама вернулась не очень поздно. Автандил и Марсель проводили ее до самого крыльца. Купаться женщин ночью в море Автандил и Марсель так и не уговорили. Хотя Света вспомнила, как в студенчестве они купались ночью в Коктебеле наголяк и их тела светились в воде. Наступало время цветения планктона. Алексей Иванович увидел Богему, фосфорисцирующую в чернильном море, и влюбился.

Стараясь не разбудить своих мужичков, мама прилегла на кровать и укрыла Кольчугина поверх простыни покрывалом. На улице накрапывал дождь, а со стороны моря задувал ветер. Он налетал рывками. На раскладушку, стоящую в нише между окном и холодильником, мама не обратила внимания.  Окно было задернуто плотной шторой и раскладушка пряталась в какой-то, лохматой здесь, темноте. Мальчик всегда спал тихо, только иногда вскрикивал во сне. Он потом рассказывал маме, что ему снятся гладиаторские бои. И он не всегда в них побеждает. Мама выговаривала Кольчугину:

– Коля! Отбери ты у него книжку про Рим! Пусть что-нибудь другое почитает. «Властелин колец»… Еще лучше про Гарри Поттера.

Папа спросил:

– Это книжка про то, как мальчик-очкарик на швабре по школе летает? Между прочим, до Гарри Поттера, триста лет назад, Баба Яга на помеле летала. По всему небу. Пусть лучше про русскую Бабу Ягу почитает!

Мама сердилась:

– Знаток! Она летала в ступе, а не на метле! А лучше про Хозяйку Медной горы. Не выходит у Данилы каменный цветок…

Мама дразнилась.

– Что ты из него Илью Муромца растишь?

Папа не сдавался:

– Уж лучше Муромца, чем гоблина. Или орка.

Когда мама мальчика улеглась спать, она мимоходом отметила, что Гагра сегодня не путается под ногами в темноте. Она удовлетворенно подумала о том, что Нестор прогнал грязную собаку. Успокоенная, она уснула. В отличие от историка Кольчугина, мама мальчика выпивала очень мало. Да почти и не выпивала  – один бокал вина за весь вечер. Под утро мама встала, чтобы прикрыть дверь на веранду. В  домике становилось холодно, и ветер трепал шторы. Она хлебнула, прямо из пакета, чтобы не греметь стаканами,  апельсинового сока и снова легла, сунув руку под подушку. Тут она и нащупала записку мальчика. На школьном листочке в клеточку было написано: «Мама и папа! Я вас очень люблю. Нестор. От сердца к солнцу!»  После слов «от сердца к солнцу» стоял жирный восклицательный знак.

Она разбудила отца мальчика:

– Где его телефон?

 – Чей? – спросонья Кольчугин не мог ничего понять.

И не только спросонья.

– Нестика. Он не ночевал дома.

– Я забрал у него сим-карту.

Они побежали на пирс, потому что Кольчугин знал, где мальчик построил свой штаб. Укрыться он мог только там, под шлюпкой. Волны уже перекатывались через мол. Под крайней шлюпкой море вымыло яму, а фанерный короб, который смастерили мальчик и Марсель, валялся, перекошенный, на берегу. Два деревянных меча – мальчик успел их выстругать из досок ящика, какие-то цветные проволочки и размокшие гильзы от петард тоже выбросило на гальку.

– Он обиделся на меня, – сказала мама. Она все никак не могла зажечь сигарету, пламя зажигалки тушило ветром, – мы поздно вечером приходили курить сюда.  Хотели искупаться. Ты уже спал. Он слышал наши разговоры, а я не знала, что он сидит под лодкой.

– Он слышал только разговоры? – спросил папа мальчика.

Она все-таки изловчилась и прикурила.

– Мы, Коля, с тобой когда-то договорились. Как только мне захочется не только говорить, ты первым об этом узнаешь… Не понял, как нам вчера было стыдно за тебя? Он же все уже понимает.

Папа мальчика тоже попросил сигарету. Вообще он не курил давно.

– Да знаю я, Тамара. Извини. На меня он тоже обиделся. Еще Алексей Иванович со своей Богемой…

– Не ищи виноватых. Виноваты мы сами. Пошли к Автандилу.

Автандил сразу увидел, что на щитке нет ключей от лодок. В одних трусах бросился на мол. Ялика на привязи тоже не оказалось. По мобильному позвонил Левону, директору базы:

– Левчик, просыпайся, у нас ЧП!

Левон приехал на машине очень быстро. Жил где-то неподалеку.

– Такого у нас еще не было… Бывает, лодки и надувные матрасы относит течением к Сухуми. За ночь его могло снести и к Пицунде. Береговая охрана на мысах заметила бы и подняла тревогу. Но сегодня ветер дует вглубь моря.

Автандил уже оделся. И закурил натощак:

– Какой прогноз на сегодня? Нужно звонить в МЧС. Они вышлют вертолет.

Левон – не смотря на утро он был в свежей сорочке и чисто выбрит, ответил:

– Шторм целый день. Ветер шквалистый. Вертолет не вылетит. И потом, если мы обратимся в МЧС, турбазу закроют, а меня лишат лицензии. Сейчас у нас в домиках около ста отдыхающих.

Автандил схватил директора за грудки:

– Левчик, ты о чем?! Пацана захлестнет вместе с яликом. Я до конца жизни тебя не прощу!

Левон вскипел:

– Руки убери! Мне Элка сегодня десять минут рубаху гладила… Себя тоже не простишь! Вчера нужно было не баб клеять, а за порядком смотреть!

Мама мальчика вдруг спросила:

– Что значит от сердца – к солнцу?

Ответил Кольчугин:

Жест такой, рукой… Боевое приветствие римских легионеров.

Он показал.

– Клялись в верности Кесарю.

Тамара ответила:

– Вот ты и доигрался со своими Кесарями и штабами!

Она заплакала.

Прибежал Алексей Иванович. Лысина у него покраснела и блестела от загара, полученного в Юпшарском каньоне. Левон заметил:

– Вы, кажется, сгорели, Алексей Иванович.

Не стесняясь мамы мальчика, литератор ответил:

– Абсолютно весь, на хер, Левушка! Я сейчас позвоню Шпаку Георгию Ивановичу, он бывший командующий ВДВ. Генерал в отставке. Мы с ним еще с Афганистана знакомы. Надо связаться с Южным военным округом. У них в Темрюке стоит сто трицать восьмая бригада морских пехотинцев. Подключим вертолетный полк… Десант летает в любую погоду!

Подошли Марсель, Гамлет и Майя. Уже гомонила вся база отдыха. Хлопали двери, мужики выходили покурить под навес, женщины окружили маму мальчика. Майя принесла ей воды в пластиковом стаканчике.

– Значит так, – сказал Левон, – пусть все расходятся по своим номерам. Нечего тут митинговать! Купаться сегодня все равно нельзя. Через час организуем экскурсию на Афон. Просьба записываться на автобус!

В небольшом кабинетике Левона сам собою организовался штаб по спасению мальчика. Автандил, Кольчугин и Алексей Иванович о чем-то шушукались в стороне. По всему было похоже, что они собираются опохмелиться. Левон звонил своему дяде – известному на побережьи врачу-гинекологу. Мембрана телефона была громкий и все слышали, как дядя ругался:

– Какой Темрюк?! Ты в своем уме, Лева? Южный округ базируется в Ростове, штаб Черноморского флота – в Севастополе… Даже если я договорюсь на атомную подводную лодку или на большой противолодочный корабль, сколько он будет идти к вам? Его давно отнесло или в Грузию, или в Турцию. В Болгарию?! Слишком далеко… В Трабзоне и в Самсуне у меня есть знакомые медики… Они нам гинекологические кресла поставляют… Трабзон и Самсун, племянник, это Турция, а не Болгария! Прямо, налево и – наискосок.  С братушками я договорился бы на раз-два-три. Надо выходить на Турецкую береговую охрану и спрашивать: мальчика в ялике не видали? Он из Абхазии приплыл…

Гамлет услышал название города Самсун. Подошел к папе мальчика:

– В Самсуне живет дядя Самвел. Он нам какой-то родственник. Дядя Самвел работает шофером у начальника порта. Большой город – большой порт… Там знаешь, сколько катеров и лодок!  Они даже фестиваль амазонок проводят у себя в порту. Хочешь, позвоню прямо сейчас?

Не дожидаясь разрешения, Гамлет стал тыкать пальцем в экран телефона. Что-то, излишне радостно, минут пять кричал по-армянски. Потом доложил:

– В Самсуне отличная погода! Циклон только у нашего берега. Через пять минут дядя Самвел позвонит начальнику порта, тот свяжется с командиром береговой охраны – они кунаки, катера три – четыре смогут послать… Это такие быстрые катера, типа пограничных «Аистов».

Сумрачно глядя в окно, папа мальчика, скорее уже на автомате, пояснил:

– История города Самсун связана с именем царя Митридата… Там жили греки, армяне, а потом турки. Основы нового турецкого государства Мустафа Кемаль Атартюк заложил именно в Самсуне. По легенде город считается родиной амазонок… В Трабзоне есть монастырь Панагия Сумела, он в скалу встроен. А катера «Аисты» сняты с производства двадцать лет назад.

Марсель вдруг воздел руки к потолку и громко закричал:

– Самсун, Темрюк, атомоход из Севастополя! О чем мы говорим? В пятнадцати минутах на такси от нас – Седьмая База! Вэчэ ноль девять триста тридцать два! Краснознаменная, орденов Кутузова и Красной звезды Военная база! У меня там на кухне знакомая девушка поваром работает. У них сам Громов служил. Ну, тот – из Афгана, он потом еще губернатором стал!

Марсель уже выглядел не так презентабельно, как вчера вечером. Он был в застиранной майке-алкоголичке. Левон снова набрал своего дядю-гинеколога. На этот раз даже включил громкую связь.

– Ходит ко мне на прием жена прапорщика из этой части, – недовольно ответил дядя, – раньше там был командиром полковник Егоров, Игорь Анатольевич. Нормальный мужик! Мы с ним дружили… А нынешнего я еще не знаю. Жены прапорщика фамилия… Сейчас посмотрю! А ты знаешь, какое в части вооружение?

– Какое?

– Сорок танков, сто двадцать бронетранспортеров, гаубицы и системы залпового огня БМ-21 «Град». Еще есть зенитно-ракетный комплекс противоздушной обороны С-300… Еще минометы, называются «Сани». Вы что – «Градами» по Черному морю шарахнете?!

Присутствующие притихли. Всех озадачило глубокое знание вооружения достаточно секретной краснознаменной базы дядей Левона. Не жена ли прапорщика, фамилию которой он забыл, разгласила ему секреты?

Марсель уже звонил своей подруге:

– Гунда, привет! Это Марчелло… У вас что сегодня на завтрак? Макароны по-флотски и рисовая каша молочная? Нас с Гамлетом и Майей покормишь?

Он оглядел кабинет.

– Да, с нами будет еще один человек. Он историк, из Москвы. Пиво с собой мы сами принесем – можно? Без водки!

Никто и не знал, что есть такое абхазское имя девушки Гунда. Все переглянулись. Марчелло, картинно отставив ногу в стоптанном ботинке без шнурков и заляпанном краской, но из ботинка выглядывала щиколотка в   белом носке, продолжил:

– Да, слушай, Гундосик… Тут такое дело. У Левона Джамаловича Бжания, ты его знаешь – он хозяин турбазы, лодку с человеком в море унесло… Да – нет, вроде трезвый. У вас солдатики по радарам определяют цели? Только в пределах государственной границы? Мы скоро подъедем – ты там в садике калитку открой… А вечером в «Прибое» посидим. Шампанское и мороженое? Обещаю!

Он повернулся к Кольчугину:

– С нами поедете, Николай Иванович! Автандил, обзванивай стариков, у которых фелюги с дизельными моторами. «Тошиба» по крутой волне не пойдет – захлебнется. Дюральки тоже не годятся. Только фелюги, шхуны и мотоботы. Похоже, что за полосой циклона – спокойное море. Лева, позвони нашим, в Грузию – спроси, как у них погода? Пусть пошлют вдоль берега пару-тройку катеров. Если еще и дядя Самвел из Турции подключится… Да! Совсем забыл. В Трабзоне есть русское консульство. За ночь двести километров, в шторм, он проплыть не мог. Но если течение сильное …

Алексей Иванович, Автандил и папа мальчика выпили красного вина из кофейных чашек. Бокалов в кабинете Левона не оказалось.

Мама мальчика отрешенно смотрела в окно. Дождь шел все гуще. Вдруг она подошла к столику, налила себе в чашку вина и достаточно фальшиво запела:

– Не нужен нам берег турецкий, чужая земля не нужна!

Кольчугин пояснил:

– Это у нее нервное.

Автандил сказал, ни к кому не обращаясь:

– Ялик сделан из стекловолокна, радар стекловолокно не определяет. Радар как работает? Он посылает луч, а луч отражается от объекта и возвращается назад. Тогда можно определить размеры объекта и его местонахождение.

Автандил и Марсель, оказывается, служили в радитехнических войсках.

В мотобот напросился Алексей Иванович. Хозяин мотобота, щербатый дедушка Мишико, спросил Автандила:

– Он кто такой?

– Он из Москвы, писатэл. Говорит, что Путина знает.

                                                              15.

Мальчик не спал до самого утра. Он грёб и управлял лодкой. Сначала ялик кидало по волнам, но мальчик быстро приспособился ставить корпус суденышка носом. У берега морской вал был достаточно высоким и легкий ялик могло перевернуть боковой волной. Мальчик  почти не боялся, потому что он не осознавал опасность шторма. Иногда ему становилось весело. Как на качелях.  Зато Гагра скулила и совалась мальчику подмышки, норовила забраться на колени. Он отталкивал ее ногой. Собака мешала грести. Очень скоро ялик пошел как бы сам собой, мальчик лишь слегка направлял его. Потом он сел с веслом на корму, а второе весло выдернул из штыря уключины и положил на дно ялика. Так делал папа мальчика, когда они сплавлялись по горной речке. Течение несло ялик, и мальчик только подруливал. Он не знал, что попал в так называемый тягун. В Черном море набегающая на берег вода отступает обратно в глубину не одинаково равномерно по всей площади прилива. Она промывает русла в песчаном дне. Тягун тянет пловца или лодку в открытое море. Таких тонкостей мальчик, конечно, не знал. Но зато он помнил, что в древние времена пробережье Черного моря называлось Колхидой. Сюда на корабле «Арго»  пробирались мореплаватели в поисках руна золотого барана. Мальчик вынул из мешка штурвал и положил его на корму – напротив себя. Ему хотелось выглядеть  аргонавтом в тельняшке. Как только он достал штурвал, он заметил, что волны стали хлестать меньше, а лодка пошла с другой скоростью. Он ни о чем не горевал,  лишь изредка думал, расстроится мама или нет? Наверное, все-таки расстроится. Губы мальчика начинали мелко дрожать. И тогда Гагра поднимала голову и вглядывалась в его лицо. Как будто она что-то понимала. К утру дождь перестал идти, и мальчик уснул, постелив на дно ялика вещмешок и обняв собаку. Ему стало тепло. И мальчику ничего не снилось.  Он проснулся, потому что на нос ялика села птица. Но  не чайка. Может быть, дрозд или скворец. Наверное, она устала лететь через море – носатая и черная, и присела отдохнуть. Гагра подняла голову и тявкнула на птицу. Как-то жалобно у нее это получилось. Птица снялась и тяжело замахала крыльями.  Мальчик сказал:

– Ну, что, Гагрушка? Вот и шторм прошел. Сейчас будем завтракать.

Он достал пакет с котлетами и лавашом из вещьмешка. Оказывается, пока он спал на рюкзаке, котлеты и хлеб раскрошились. Мальчик укорил себя. Нужно было достать котлеты и спрятать под лавку. Он аккуратно собрал все мясные крошки наполовину с хлебными и разделил на две кучки. Одну, на клочке газеты, он пододвинул собаке, другую, не торопясь и тщательно прожевывая, стал есть сам, запивая водой из пластиковой бутылки. Заметил, что вода быстро кончается. В носу лодки, где лежал громоздкий якорь, сваренный из толстой арматуры, он нашел пустую консервную банку, которой вычерпывали воду из ялика. Остатки минеральной воды он вылил в банку и пододвинул собаке. Гагра крошки есть не стала, но немного полакала воды. Собака вела себя странно. Она явно не хотела плыть в Турцию. Лежала, положив голову на лапы, не прыгала, как она это проделывала всякий раз каждое утро, и в  глаза мальчика не смотрела. Мальчик потрогал нос собаки. Он был горячий и сухой.

Папа учил мальчика: у здорой собаки нос холодный и влажный.

– Ты расстроилась, да, Гагра? – спросил мальчик, – не расстраивайся! Они нас с тобой не любят. Поэтому мы уплыли от них… Я тебя никогда не брошу. Но если ты сильно хочешь, то я могу и повернуть назад!

Он попробовал развернуть ялик. Для этого весла пришлось вставить назад, в уключины. Но течение здесь по-прежнему было сильным и их тянуло все дальше и дальше к другому берегу, в Турцию. Он так думал, что в Турцию. А на самом деле, он уже давно не знал, куда несет лодку. Море почти успокоилось и сквозь рваные облака стало проглядывать солнце. «Может, она простыла?» – подумал мальчик и укрыл собаку своей влажной ветровкой. Ночью она намокла от дождя. Потом он немного подумал и расстелил ветровку на носу ялика, чтобы курточка просохла. Солнце стало припекать и ему пришлось снять тельняшку с длинными рукавами и шаровары-треники. Он остался в футболке и шортиках. Резиновые сапоги тоже скинул. Голенища сапог быстро накалялись.  Собака наблюдала за ним грустными глазами. Неожиданно снова налетел дождик. Он шел при солнце. Мальчик взял банку и поставил на корме. Ему захотелось пить, а воды оставалось на самом донышке. Он подумал, что пить можно и дождевую воду. Но дождь кончился также внезапно, как и налетел. Воды в банке не прибавилось. Мальчик решил не отчаиваться. Папа всегда ему говорил: «Главное – не отчаиваться!» Из кармана рюкзака он достал леску с блесной, размотал ее и забросил далеко в море. Мальчик рыбачил на смык, как учил его папа на таежной реке. Он дергал блесну, опускал на большую глубину, потом – на меньшую и снова резко дергал. Рыба не ловилась. Мальчику захотелось пописать. Коленями он встал на корму и пододвинулся к самому краешку борта.  Он почувствовал, что у него никак не получается. Струя не вытекала. И уж, тем более, не пенилась. Как она пенится всегда, когда сильно приспичит. Мальчик оглянулся. Гагра смотрела ему в спину.

– Чего ты смотришь на меня, Гагра? – сказал мальчик, – отвернись, пожалуйста. Я не могу писать, когда на меня смотрят.

Гагра все поняла. Она отвернулась в сторону.

Леска, которую он привязал прямо к рукоятке весла, задергалась. Мальчик умело подсек и вытащил серебристую рыбку, похожую на хариуса. Хариуса он много раз ловил с папой на северных речках. Хариуса ловили на муху, стальной крючок, обмотанный волосами. Их приматывали цветной ниткой к ножке крючка. Однажды папа выстриг волосы из седого клочка мальчика на голове и сказал: «На белую муху хариус будет клевать, как подорванный!» Но сейчас попался, конечно, не хариус. Мальчик засмеялся. У хариуса вдоль спинки идут красные пятнышки. И верхний плавник у него высокий и похож на раскрытый веер. А это была просто замечательная серебристая рыбка, темная по хребту и слегка полосатая по бокам и на брюшке.

– Теперь мы с тобой спасены! – сказал мальчик собаке, – не умрем с голода.

Он взял ставридку за хвост (конечно, это была ставридка) и попробовал разодрать рыбку на две половинки, вдоль хребта. Именно так делали папа и Переверзис, когда ловили хариуса. Потом они подсаливали его и тут же ели. Переверзис охал и говорил:

Бля! Белок… Ну, прямо чистый белок!

Конечно, наливали из фляжки.

Мальчик вспомнил про отцовскую фляжку, где плескались остатки чачи. Но он не стал откручивать крышечку. Ему вообще не нравился запах алкоголя. Шампанское – другое дело. Он уже, однажды, пробовал. И Витька Пэдарангасава заставил его на новый год выпить полную кружку браги, настоянной на пшене. Потом мальчику было плохо. Витька держал его за плечи. Повариха тетя Зина ругалась: «Все крыльцо в интернате заблевали, поганцы!» Мальчик знал, что бражку пил не он один в классе. Почти все пацаны пили. А девочки отказались. А потом еще и рассказали Сталине Ефремовне про пшенную бражку и про мальчишек.

Рыбка не раздиралась. Тогда он разрезал ее перочинным ножичком, а брюшко с потрохами положил на листок, перед Гагрой. Северные собаки рыбу с удовольствием ели. И даже кишки с жабрами. Но Гагра носом не повела в сторону свежей рыбы. Мальчик вырезал хребтинку, посолил и начал жевать. Пластики пахли рыбьим жиром. Больше всего на свете мальчик не любил  рыбьего жира. Мама заставляла пить рыбий жир столовой ложкой, чтобы иммунитет повышался. Иммунитет ведь защищает организма от простуды.  Еще  детям-северянам давали шарики из нерпичьего жира. Сомнительное лакомство… Мальчика затошнило, и он наклонился над бортом лодки. Но все обошлось.  Пока он возился с рыбой, собака перебралась в нос ялика. Там было устроено что-то вроде небольшого кубрика с настилом и дощатым потолком сверху. Гагра забилась в самый уголок кубрика и снова положила голову на лапы. «Может, ей стало жарко», – подумал мальчик.  Он опять сел за весла.  Он решил, что ему нельзя ложиться на дно ялика, а надо все время действовать. Что интересно, он сейчас думал не про маму  или папу. И даже не про дядю Автандила. Он думал про соседку по парте Вальку Переверзис и про Ленку, дочку Алексея Ивановича и Богемы. Валька Переверзис сильно удивится, когда узнает, что мальчик стал юнгой на корабле. Ему по-прежнему так хотелось думать – юнгой на корабле… А Ленка… Неужели она думала, что у них что-нибудь получится? А  Витька Пэдарангасава говорил, что получится – сто пудов! – только тогда, когда тебе исполнится хотя бы четырнадцать. Значит, еще надо ждать целых пять лет.

Он увидел, что леску с блесной, привязанную к уключине, задергало так, что ялик повело в сторону. «Акула!» – понял мальчик. Он бросил весла и схватился за леску. Ему удалось вытянуть несколько метров холодной лески, звенящей от тяжести попавшейся на блесну рыбы.  Но тут дернуло так, что леска вновь ушла в море, а босую ногу мальчика перехватило кольцом смотки. Перехватило у самой щиколотки и прижало к борту. Его самого сдернуло со скамейки, на которой он сидел. А весло с уключиной, ему показалось, чуть не вывернуло из борта. Натянутая леска засвистела. Она глубоко впилась в ногу, порезав кожу. Потекла кровь. Было больно, но мальчик не заплакал. Он знал, что плакать нельзя ни в коем случае. Рыба продолжала тянуть. И  ялик на глазах разворачивало.  Мальчик понял, что нужно или подтянуть к борту добычу, или освободить ногу от лески. Размера попавшейся рыбины он не мог даже представить. Явно не хариус. Наверное, сто килограммов. Дядя Автандил рассказывал, что в Черном море водятся такие рыбины, называются тунцы. И рыба-меч есть, и акулы. И даже марлин приплывает сюда из Средиземного моря. Через голову он стянул майку, обмотал правую руку и попытался леску выбирать.  Достаточно быстро он понял, что сделать это невозможно. У него просто не хватит сил. Как будто кто-то, невидимый, привязал к блесне тяжелое бревно. То самое, на котором они оставляли свою одежду, когда купались. Кровь из ноги бежала все сильнее и никак не запекалась. Ножичек, которым он разделывал рыбу, остался на корме. Дотянуться тоже не получалось. Мальчик вспомнил, что в  карман шорт он еще на берегу положил зажигалку. Тогда даже не знал, зачем. Вот и пригодилась.  Теперь надо было как-то достать зажигалку. Мальчик валялся на дне ялика с ногой, примотанной к уключине. Когда падал, больно ударился скулой о край скамейки, которую в шлюпках называют банкой. Скула саднила, но больнее всего впивалась в ногу леска. Как будто лодыжку пилили лобзиком. Мальчику казалось, что леска прорезала ногу уже до кости. Папа говорил, что в тайге при несчастном случае или ранении главное, чтобы не задело кость. Краем глаза  он увидел, что собака, наблюдая борьбу мальчика, заскулила и поползла к нему. Задние лапы Гагры не двигались. Она их волокла по дну лодки. Бедная собаченька! Она хотела помочь мальчику. Что-то случилось с Гагрой. Но ведь ее-то леска не захлестнула?  Он отчаянно задергал ногой, пытаясь порвать леску, забился у борта, чтобы рукой пролезть в карман шорт. Но только сделал хуже. Леска перехлестнулась, теперь уже вторично, через ручку весла, и затянула ногу еще сильнее. Почти намертво. Он забыл про собаку, откинулся на спину и стал вспоминать, как папа учил его выживать в тундре и в тайге. Сохранить спокойствие. Вот что надо было сделать в первую очередь. Не выбиться из сил и, прежде, чем что-то предпринимать, нужно все обдумать. Что – все? Нужно как-то ослабить леску, пока он не достал зажигалку или ножичек. По миллиметру он стал подталкивать майку в щель, где уключина соединялась с бортом. Он несколько раз качнул лодку вправо и целый кусок ткани удалось засунуть в небольшой прогал. Леска чуть ослабла, а, может, огромная рыба повернула в глубине. Мальчик всем телом рванулся к сиденью и почти схватил ножичек, но тот вылетел из его руки и покатился по дну ялика. Острый ножичек. Он специально наточил его, попросив брусок у дяди Автандила. Теперь ножичек не достать. Так. Значит, зажигалка. Сказал себе мальчик. Стало совсем жарко. Ему хотелось пить. Но воды у него уже не было.  Надо рукой схватиться за борт, подтянуться и тогда бедро, прижатое к доскам, освободится. Там, в карманчике, зажигалка. Он так и сделал. Зажигалки в кармане не оказалось Как же так? Он хорошо помнил, что взял зажигалку со стола и сунул в карман. Мальчик заплакал. Слезы сами потекли из глаз. Кровь уже перепачкала весь борт лодки. Он знал, что охотники погибали в тайге от потери крови. И в тундре они погибали. Надо перебинтовать лодыжку поверх лески, впившейся в ногу. Майку можно разорвать на лоскуты. А еще лучше разрезать на бинты тельняшку. Опять нужен ножичек. К тому же майка хорошо легла между леской и штырем уключины, и теперь, когда ялик поворачивал, давление на ногу ослабевало.  Но у меня же есть еще рубашка и шаровары, вспомнил мальчик. И он легко дотянулся до них. Бинт он решил нарвать из шаровар, плотных и широких. Он стал примеряться, как ему распустить брючину. Нужно было рвать по шву. Но треники оказались пошиты на совесть и, к тому же, ткань синтетическая. Она никак не поддавалась. В кармане брюк он нащупал длинный и плоский предмет. Зажигалка. Он просто забыл, в какой карман он ее сунул. Пережечь леску можно было у весла, там, где второй раз петлей захлестнуло гладкую ручку. Но у него не оставалось сил на новый рывок. Значит, придется поджигать у лодыжки. Он для пробы чиркнул зажигалкой. На дне ялика зажигалка вспыхивала и горела ровно. Придется поджигать на ноге. Мальчик знал, что гладиаторы прижигали свои смертельные раны раскаленными в огне мечами. И выживали. И Зое фашисты выжигали на теле звезды. На классном часе Сталина Ефремовна рассказывала. Зоя все равно никого не выдала. Валька Переверзис тогда заплакала. Мальчик сам видел, как из ее глаз потекли слезы. Мальчик всегда знал про себя, что он пыток не выдержит. Честно. И он всегда боялся попасть в плен. В трусости он признался только Пэдарангасаве. Витька сердито засопел и сказал: «Нужно умереть до пыток! Убить одного, а лучше двух фашистов, и тебя сразу расстреляют…»  В лодке, посредине моря, убивать было некого. Разве что Гагру. Но собака ни в чем не виновата. Витька однажды предложил: «Давай возьмем в плен девчонок, которые разрушили наш штаб. И будем их пытать!»  Мальчик испугался и возразил: «Красноармейцы никого не пытали! Мне папа сказал». «Он так говорит, потому что Переверзис его заставляет! Если они будут правду говорить, то «Газпром» им денег давать не будет. Это мой папа сказал! А вообще – на становище все наши знают».

Папа Витьки был знатным бригадиром оленеводов. И даже Героем Социалистического Труда. Ездил в Москву на какие-то съезды. Вот интересно – они там, на съездах, правду друг другу говорят? А еще пастухи-оленеводы, когда собирались на чаепитие, говорили друг другу: «Воркуту возьмем – Москва сама сдастся!» Папа мальчика всегда смеялся: «Москва никогда и никому не сдается!»

В общем, они с Витькой решили девчонок пока в плен не брать.

Мальчик все рассчитал: надо наклониться к ноге и чиркнуть зажигалкой. Поднося пламя к тому месту, где кровь уже начала запекаться. От боли он потеряет сознание. И ничего не получится. Мальчик честно сказал себе: «Я просто боюсь поджигать себе ногу!»  Похоже, выхода не было. Папа учил мальчика – выход всегда есть. У него уже начинала кружиться голова.  Он еще раз осмотрел дно, где у кормы валялся остро наточенный ножик, его спаситель. Он связал рукава тельняшки и скрутил ее жгутом. Получилась хоть и мягкая, но длинная тряпка. Мальчик растянулся вдоль борта и, накинув тряпку несколько раз, сумел подтянуть к себе ножичек. Прежде, чем потерять сознание, он успел чиркнуть ножом по леске. Когда он пришел в себя, то увидел, что кусок обрезанной им лески болтается на весле. Длинная часть лески, с добычей на конце – та самая, которая перехлестнула петлей ручку весла, по-прежнему натянута. Огромная рыба упрямо тянула ялик. Но теперь мальчику не было дела до рыбины. Он надел рубашку, потому что солнце обожгло его плечи и шею, и продолжало жечь. Потом мальчик выдернул леску из раны на ноге, смочил тельняшку водкой из фляжки и промыл щиколотку. Он вырезал из подола тельняшки несколько длинных полосок-бинтов и тщательно перебинтовывал ногу. Но перед этим он вырезал, из тельняшки же, большой квадрат материи, намочил остатками чачи и закутал лодыжку вместе со стопой. Конечно, он не знал, что повреждение лодыжек и голеностопного сустава – одна из самых частых травм опорно-двигательного аппарата человека. Он бинтовал и бинтовал, а его губы шептали: «О, как не прав ты, Автандил, ты маму Нестора обидел, ты хоть кого-нибудь любил?  Ты даже Гагру ненавидел…» На самом деле, получилось не по правде. Дядя Автандил собаку любил и часто кормил ее. Но так сложилось в голове. А стихи все сочиняются  по правде? А если по правде, то Гагру не полюбила с первого раза мама мальчика. Но мама, обиженная, уже присутствовала в стихах.  Может, переделать последнюю строчку?  "И вот, однажды, ты увидел…" Что увидел дядя Автандил? Нужно продолжить.  "И вот, однажды, ты увидел – по морю лодочка плывет…" Мальчик понял, что впервые в жизни он сочиняет  стихотворение.

                                                    16.

Мальчик не знал, что собаки тоже болеют. И у них случаются инфаркты. От старости,  или от внезапных потрясений, которые по-медицински называются стрессами. Гагра умерла.  Собакам жалко своих хозяев,  они не умирают на глазах людей.  Убежать в лес Гагра не могла. Они ведь покинули берег, где растут тенистые рощи и много зарослей кустов. Кусты часто колючие, но уютная норка там всегда найдется, чтобы собака могла спрятаться. Симптомы инфаркта у человека и у собаки похожи. Просто собака не может рассказать. Начинает учащенно биться сердце – тахикардия, появляется неосознанное чувство страха, выступает холодный пот, отекают ступни и кисти рук. У человека. А собака просто не может ходить. И главное – и человек, и собака ощущают в тот час безмерную усталость.

Гагра уползла в нос лодки, спряталась за якорем – ей так казалась, что спряталась, легла на правый бок и вытянула лапы. А потом она умерла.

Мальчик знал, что вообще хоронить ушедших надо в чистом. Его тельняшка была уже испачкана и снизу располосована на бинты. Он постирал ее в море, отжал и разложил на носу. Очень скоро тельняшка высохла, обдуваемая ветерком. Пока тельняшка сохла,  мальчик занялся своим рюкзаком. Он вынул веревку, фонарик и уже пустую фляжку. Вытряхнул хлебные крошки и расправил мешок. Это был обыкновенный мешок из тонкого брезента.  Горловина его затягивалась лямками, и когда он расправил рюкзак по банке, он понял, что Гагра поместится в мешке. И еще он понял, что умерла собака не от старости. Она умерла от страха. Не за себя, когда оказалась в утлой лодчонке, взлетающей с волны на волну в бушующем море. Она умерла от страха за мальчика. Потому что она знала – он будет ее новым хозяином и другом. Он и стал им. И она уже никогда его не потеряет, как потеряла много лет назад своих прежних владельцев. Они собрали чемодан, сели в поезд, а Гагра осталась на перроне. Сначала она прибегала на вокзал и всматривалась в лица людей, выходящих из вагонов. Она думала, что хозяева еще вернутся за Гагрой. Дяденька плотного телосложения, девочка с бантиками и красивая женщина со светлыми волосами. Собака ее сразу видела в толпе. И звали собаку тогда по-другому – не Гагра. Но как – она уже забыла. Не вернулись. Они почему-то забыли, что Гагру нужно непременно забрать с собой. Так думают и так поступают все брошенные собаки. И пудельки, и терьеры, и даже очень мужественные  овчарки. Они прибегают на железнодорожные перроны и в аэропорты, мечутся по вокзалам, спят в подземных переходах   неподалеку от тех мест, где грохочут поезда. И пробираются, сквозь толчею ног и нагромождение рюкзаков и сумок, в сентябрьские электрички, когда дачники заколачивают дачи и возвращаются в городские квартиры. Дядя Автандил рассказывал, что в Пицунде и в Гаграх бегают стаи собак. Да и на улицах Гудауты мальчик их видел.  Собаки, брошенные людьми. Все побережье,  с изумрудной водой и тенистыми рощами, с прекрасными мандаринами и душистыми лодочками, которое когда-то называлось Колхидой, стало приютом для бродячих собак. Может, они собирались сюда со всей страны? Бедная Гагра!  Тельняшка высохла. Мальчик обернул Гагру полосатой майкой. А уже потом запихнул окоченевшее тело собаки в мешок. Все он рассчитал правильно. Только ноги Гагры пришлось подогнуть. Он затянул горловину мешка, отрезал часть веревки и привязал  ржавый якорь. Теперь все было готово. Он сбросил мешок с борта лодки. Он боялся, что тяжелый мешок зацепится за леску, убегающую с борта, и поэтому он постарался закинуть якорь как можно дальше.

Больше мальчик ни о чем не думал. Опять налетел солнечный дождь. И консервная банка-черпалка все-таки наполнилась водой. Вода пахла ржавым железом, но он с удовольствием попил. А часть воды в банке расчетливо оставил. Поставил в тень под сидушкой. Хотя вода теперь была нужна только ему одному. Гагры ведь не стало. Лодка уже не кружила по морю. Хотя леска с пойманной рыбой по-прежнему натягивалась. Порезанную леской ногу почти не дергало. И кровь перестала сочиться.

Но он боялся наступать на ступню. Мальчик спрятался от палящего солнца. Ты маму Нестора обидел, ты даже Гагру ненавидел… О! Как не прав ты, Автандил… По морю лодочка плывет

И он уснул в носу ялика, подстелив под себя все ту же ветровку.

                                                         17.

Очень скоро к базе отдыха Левона стали съезжаться разного калибра иномарки. Приезжали и потрепанные «жигулята». Последним подкатил в забрызганной грязью "Ниве" дедушка Мишико, небритый старик в кепке-аэродроме, нос крючком, и в бесформенной куртке, достаточно потертой. Он держал во рту трубку вишневого цвета. Трубка слегка дымилась. Мишико молча послушал, как мужики громко спорят и доказывают что-то друг другу. Джигиты кричали: "Двести километров! Ну, сто пятьдесят…Как он за ночь до Турции доплывет, а?! Он же мальчик!"

Многие говорили малчик.

Дедушка Мишико позвал Автандила:

– Покажи, где был привязан ялик.

Автандил показал. Дедушка попросил:

– Вон там лежит бревно… Вы его вытащите из песка и бросьте в море.

Мужики уже пришли и столпились на берегу. Бревно вместе с тяжелым комлем сначала ушло под воду, но быстро всплыло и, сделав пару кругов, медленно тронулось в море. Мишико следил за бревном, высчитывая скорость и направление подводного течения. Потом он сказал:

– Мне нужны три канистры с дизельным топливом, два солдатских одеяла, вода и медицинская аптечка: йод, нашатырь, бинты и мазь от ожогов солнца.

Автандил перебил его:

– Дедушка Мишико, на твоей фелюге какой мотор стоит?

Мишико внимательно посмотрел на него и ответил:

Малчик мой! Ты мысль верно держишь… Но фелюга ходит под парусами. Такие треугольные паруса. Знаешь? А на моем мотоботе стоит мотор. Старенький, правда,  ЭЛ-6. Но есть транец – мы туда повесим "Тошибу", когда пройдем полосу шторма. Циклон скоро закончится – он идет только по правому побережью. У вашего Левки новенькая "Тошиба" на складе лежит. Я сам видел. Левка МЧС вызывать не хочет. Поэтому меня позвал. Ты меня будешь слушаться, или сам, на скутере-шмутере, попробуешь найти ялик? Вон у вас на привязи скутера стоят. Заводи, а я на тебя посмотрю!

Автандил дал обратный ход:

– Дедушка Мишико, я просто сомневался, что мы быстро пройдем…

– А ты не сомневайся. Третьим пойдет с нами отец малчика. Не забудьте захватить паспорта. Можем нарваться на погранцов. Мы наверняка на них нарвемся. Волки! Так и рыщут по морю! Что еще взять необходимое – ты сам знаешь… Мотобот стоит на тележке у сараев. Поезжай и притащи его сюда. Там, на корме, валяются краболовки. Их не выбрасывай – возьмем с собой. Правда, воняют они не очень… Да ты сам хорошо все помнишь, Автандило!

Мужики засмеялись. Он его звал Автандило. Дедушка Мишико был самым старым на побережье браконьером. Еще в советские времена он снабжал прибрежные ресторанчики голубым крабом. Голубой краб в воде светится. Еще есть краб-голландец, тоже пользуется гастрономическим спросом. Голландец адаптируется в любой воде, и если голубого нужно искать  на каменистом дне, то голландца можно взять в паре миль от берега. И даже в пресных озерах, рядом с морем. Многие из приехавший в ранний час на турбазу  ходили с Мишико в море помощниками.  И они знали, как пахнут краболовки. Мишико разбил приехавших на несколько групп и наметил маршруты.  Одни должны пройти морем до Пицунды и Гагры, вторые поплывут прямо от Гудауты – куда направилось бревно, а сам Мишико с Автандило и папой мальчика проверят левый участок моря. Тот, что ближе к Грузии и Турции. Направления поиска Мишико показывал концом своей трубки.  Таким образом, они проверят все сектора, куда море могло утащить ялик. Автандил привез на прицепе  фелюгу дедушки Мишико – старый, с облупленной по бортам коричневой краской, похожей на чешую древнего ящера, мотобот с выдвигающимся козырьком от дождя и солнца. На борту суденышка было выведено белой краской название – «Бегемот». С двумя якорьками на носу,  фелюга и была похожа на неуклюжего бегемота с маленькими глазками и широкой мордой. Мишико снял свою куртку и оказался в майке, на которой было написано по-английски: "Старые рыбаки не умирают.  Они просто так пахнут". Оказывается, бегемотами называют не только компьютерные игры.

На маршруты удалось выйти только после обеда. Долго собирались, заправляя канистры и проверяя моторы. На мотоботе Мишико пришлось  срезать доску, подгоняя транец под винты крепления японской подвесной «Тошибы». К тому времени дождь почти кончился, но ветер еще рвал низкие облака. Море раскачалось и штормило, лодки уходили по высокой волне. Как большая и нахохлившаяся птица, дедушка Мишико сидел на корме, у деревянного румпеля. Он был похож на того самого, слегка приморенного орла, с которым туристам предлагалось сфотографироваться по дороге к озеру Рица. Мишико почти не разговаривал с Автандилом и папой мальчика. А на Алексея Ивановича, что-то по-прежнему записывающего в свой блокнот, он вообще внимания не обращал. Как будто его и не было на борту «Бегемота». Писатэл. Дедушка беспрерывно подкуривал и набивал свою трубочку сухим табаком. И только один раз он сказал папе мальчика:

– Я, когда маленький был, все время убегал из деревни. И в горы убегал, к абрекам, и в Грузию… Один раз залез в трюм с углем. Так и не убежал никуда. Так здесь и остался. У меня теперь четыре внука. А мы его найдем обязательно. Только ты не ругай его.

Автандил, Алексей Иванович и папа мальчика легли на дно баркаса, укрывшись двумя солдатскими одеялами. Так было теплее.

Под утро Мишико разбудил их и сказал:

– Волну прошли, ставьте «Тошибу». Ты поведешь, Автандило. Но я тебе буду подсказываать – куда. Нам бы сейчас не промахнуться.

Мишико снял румпель и деревянный руль. Мотор поставили и присели у выдвижного столика позавтракать. Тем, что Мишико назвал взять необходимое – сам знаешь что. Столик отстегивался от борта и  укреплялся рейками-подпорками. Вообще на мотоботе, заметил папа мальчика, все было устроено примитивно и грубо, но опробовано, наверное, десятилетиями. Или уже столетиями? И отполированная ручка румпеля, соединенная с широкой лопастью руля, и выдвигающийся, от дождя и солнца,  козырек, и откидной столик, и газовая горелка с баллончиком,  на которую поставили закопченый чайник. Дедушка Мишико из всего собранного в дорогу ничего есть не стал. Он только лаваш намазал сливочным маслом, а сверху положил кусок брынзы. С удовольствием закусил, выпив полкружки чачи. Кружку ополоснул в морской воде за бортом, налил туда черного кофе из термоса, заваренного Майей на берегу. Но добавил из чайника кипятку и засыпал пару ложек растворимого кофе. «Вот и позавтракал», – сказал Мишико. Банку с кофе он достал из бардачка мотобота. Там же лежали ветошь, крючки, пачка кускового сахара-рафинада, присыпанная табаком, обмылок дегтярного мыла и разнокалиберные гаечные ключи. Из второго бардачка Мишико извлек тяжелый бинокль, цейсовский. Он настроил окуляры и пояснил:

– Фашистский! От отца достался. А отцу – от деда. Гудаутский батальон первым схватился с немцами. Да… Тысяча девятьсот сорок второй год. Деревня такая есть в горах – Псху. Девятого сентября освободили. Выбили эдельвейсов. Не знаешь, кто такие эдельвейсы? Альпинисты фашистские. Жители Псху никому не сдавались – ни русскому царю, ни Сталину, ни фашистам. И грузинам мы не подчинимся. Поэтому нас зовут псхуевцы!

Он, может быть, первый раз за все время, такую длинную речь произнес. И засмеялся. Дедушка Мишико был щербатым. Зубов в первом ряду не хватало.

Кольчугин прокомментировал. Опять был в теме:

– В отличие от приморских абхазов, жители Псху не были ни христианами, ни мусульманами. В поселении не было ни церквей, ни мечетей. Горцы исповедовали свою веру. В Псху располагалось знаменитое абхазское святилище Инал-Куба ныха.

Оно до сих пор там располагается, на горе стоит, –сказал Мишико,  – мы, абгазы, упрямые… А перед святилищем врать нельзя. Ардзинба, президент, он что сделал, когда грузины  напали? Он лично молился на горе Дыдрып-ныха, у села Ачандара.* Род Ардзинба из нашей деревни.

Мишико повернулся к Алексею Ивановичу:

– Так и запиши – псхуевцы!

– Может, все-таки псхуяне? Или – псхувцы…– засомневался литератор.

– Приезжал тут как-то один, сказал, что из КГБ. Лет пятьдесят назад. Сильно ругался, – пояснил Мишико,  – мы овечью шерсть сдавать перестали. И он нас так назвал: «Вы не советские крестьяне! Вы какие-то псхуевцы!»

– Дедушка Мишико, ты знаешь, как я тебя уважаю, – сказал Автандил, – но какой ты абгаз? Мишико ведь грузинское имя.

– Э! – Мишико махнул рукой,  как вышло? Бабка Евлампия грузинкой была… Царствие ей небесное. Тоже такая вредная была! Мишико и все тут!

– А вот когда грузины напали, ты на чьей стороне был – на грузинской или на абхазской?

Дедушка обиделся:

– Мысль держи, Автандило! Я был на стороне мандаринов! Кому война нужна? Мне или тебе? Она нужна тем, кто никак не может поделить наши мандарины! Фильм "Мандарины"  видел*? Если бы я был Путиным, знаешь, что бы я сделал?

– Ну, и что бы ты сдедал? Грузия воевала за свои исторические земли. Абхазия – за свои… Ты же сам сказал, что абхазы никому еще не сдавались.

 – Я бы создал новую страну. И назвал бы ее Кавказ. Да и создавать нечего – она уже есть. У каждого народа  своя территория. У армян, у грузин, у абхазов, у чеченцев… Можно избрать Парламент из стариков! Ну?!

– Дедушка Мишико! Это утопия… У всех разные интересы! На первом же заседании твоего парламента старики поубивают друг друга своими палками! Кого поставить управлять страной Кавказ?!

– Да хоть бы и Кадырова! Он своих бандитов разогнал? И наших разгонит!

По поводу разных национальных интересов и грузинского имени Евлампия папа мальчика не стал ничего комментировать. Хотя и мог бы… Но уж больно тема деликатная. Но про село Псху продолжил:

– За непокорность и сопротивление царские генералы в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году коренных жителей долины Псху – около четырех тысяч человек департировали под охраной царских войск. Многие переселилось в Османскую империю – к туркам, и ассимилировались там. Часть осталась в Абхазии – в прибрежных районах. Около тысячи человек переселились на Северный Кавказ. Абазинское горное общество Псху в древности составляло отдельный субэтнос абхазского народа. Это – исторический факт.  Псху – единственное село в Грузии и Абхазии, куда дошли немцы. Но продержались они там всего семь дней. Дедушка Мишико правильно говорит: девятого сентября тысяча девятьсот сорок второго года  Гудаутский батальон, с помощью местных жителей, выбил элитные войска дивизии «Эдельвейс» из горного селения Псху.

*Гора Дыдрып-ныхабольшинство абхазов признают гору главным святилищем. В 1992-ом году глава Абхазии Владислав Ардзинба просил у святилища покровительства и защиты Абхазии. Абхазия осталась независимой.

Примечание Алексея Ивановича в записной книжке.                                                        

 **Фильм "Мандарины"   фильм грузинского режиссера   Зазы Урушадзе вышел на экраны в 2013-ом году.   Был номинирован на премии "Оскар" и "Золотой глобус", как лучший иностранный фильм. З. Урушадзе говорил: "В своем фильме я бегу от политики, я хочу показать… ценности человечности.  Мы забываем о том, что все мы люди. Возможно, другого происхождения, из другого государства, другой веры, но всегда – люди. Главное послание моего фильма – оставаться человеком".    Фильм не заявлял о безусловной правоте грузинской стороны в грузино-абхазском конфликте. Старик Иво спасает в своем доме, в деревне эстонских переселенцев, двух заклятых врагов, ранивших друг друга в бою,   чеченца Ахмеда и грузина Нику. Сначала они готовы убить друг друга. Но потом Ника спасает Ахмеда от несправедливого расстрела русскими солдатами. Сам Ника погибает.

Примечание Алексея Ивановича.                                     

                                                 18.

К обеду заметили ялик. Он кружил на одном месте. Мишико показал на правый борт ялика, с которого вертикально вниз уходила натянутая леска.

– Похоже, малчик рыбину поймал… Большую! Я все никак понять не мог, почему его так далеко несет? Рыба тащила лодку. Мы уже в нейтральных водах… До Турции пара миль осталась.

Мальчика нашли в кубрике лодки. Лицо его было красным, под глазами черные круги, губы растрескались и покрылись корочкой. Кольчугин на руках перенес мальчика в мотобот и положил на одеяло под козырьком. Мишико намочил в воде чистую тряпку и приложил к губам мальчика:

– Он сейчас будет просить пить. Надо давать по глоточку. Кормить надо тоже осторожно. Автандило, у меня там, в бардачке, кубики бульона и лапша. Скипяти воду и завари в кружке. Посмотрите, почему у него нога так замотана? Вон кровь, на борту …

Только сейчас папа мальчика заметил, что на голове сына появился второй белый клочок волос. Он появился над противоположным виском и был точно такого же размера, как и прежний. Словно скопированный. Первую седину можно было отнести к рождению мальчика, а вторую… К смерти? «Кажется, он мог погибнуть»,  – подумал отец мальчика. Рождается и умирает человек один. И мы никогда не узнаем, о чем он думает в тот момент.

Пока разматывали тряпку на ноге, бинтовали рану и заваривали бульон, Мишико перебрался в ялик и подтянул рыбину. Еле справился. Папа мальчика сразу подумал, что это акула. Двумя баграми Мишико и Автандил примайнали рыбину к борту мотобота, привязав за хвост и протянув веревку через жабры. Мишико вынул трубку изо рта и присвистнул:

– Голубой тунец! Последний раз я ловил такого лет двадцать назад. У нас они почти вымерли. Наверное, он приплыл из другого моря, Средиземного. Папа все понял. Мальчика захлестнуло леской и чуть не выбросило за борт. Тунец вообще-то кормится на дне. А ночью поднимается на поверхность. Ловит мелкую рыбешку. Очень быстро плавает тунец. Развивает скорость сто километров в час.

– Мог опрокинуть ялик, – сказал Мишико,– тут нам повезло. Надо Богу помолиться.

Он трижды перекрестился. Папа мальчика тоже перекрестился. Автандил и Алексей Иванович креститься не стали. Не потому, что в Бога не верили. Глупо устраивать коллективные моления посреди Черного моря.

Тунец был похож на скумбрию. Только больших размеров. И спина у рыбы была не голубой, а темно-синей. Тело тунца сужалось к хвосту. Если убрать плавники, то тунец был похож на авиабомбу.

Они не слышали, пока возились в своем суденышке, как на малых оборотах  к «Бегемоту» подошел военный катерок. Это был катер турецких пограничников. В громкоговоритель офицер произнес с акцентом:

– Дедушка Мишико! Как из тумана… Много краба поймал?

Мишико оглянулся. Усатый офицер вышел из рубки на палубу. За штурвалом осталась стоять миловидная девушка, тоже в форме. На груди у девушки висел короткий автомат. На погонах офицера виднелась маленькая звездочка золотистого цвета. Она искрилась на солнце.

– Исмет, дорогой! – обрадовался Мишико, как будто встретил родного племянника, с которым недавно расстался,  вышел ёжик из тумана, вынул ножик из кармана… У нас так говорят. Не забыл еще? Я думал, что ты уже юзбаши, а ты как был тегмен, тегменом* и остался!

– Юзбаши в штабе сидит, бумажка пишет, а тегмен по морю за браконьером гоняется! – весело ответил офицер, – вытаскивай краба. Взвешивать будем, протокол оформлять будем! А за нарушение государственной границы я твоего «Бегемота» арестую,  его в Трабзон отбуксируют. Пусть ваше консульство разбирается. Мне сказали, что ты еще прошлый штраф не оплатил. С такими нарушителями, как ты, дедушка, юзбаши никогда не станешь! И что это за бичо с тобой, проворные ребята?

*Юзбаши, тегмен – офицерские звания в турецкой армии, аналогичные капитану и лейтенанту российской армии. Примечания Алексея Ивановича.

Автандил горделиво приосанился. Вообще-то бичо, с грузинского, мальчик, младший брат, проще говоря – пацан. Еще раньше – слуга, мальчик на побегушках.   Ни слугой, ни мальчиком на побегушках Автандил себя не считал. Исмет и Мишико говорили на том местном наречии, где абхазские, грузинские, армянские и турецкие словечки причудливо мешались,  образуя другой язык, понятный лишь пограничникам и контрабандистам. По разговору можно было понять, что лейтенант Исмет и дедушка Мишико – давние знакомцы. Или, даже,  может быть, дальние родственники. Из тех псхуевцев деревни Псху, которых русский царь переселил в Турцию.

Но добрых отношений между собой они, похоже, не теряли.

Лейтенант перебрался с носа катера на мотобот. Канат он сноровисто примотал к «Бегемоту». Такая работа была ему знакома. На ремне у лейтенанта висела белая кобура, откуда выглядывала рукоятка пистолета.

– Посмотри краболовки, Исмет, – сказал дедушка Мишико, – они сухие.

Крабов за борт успел выкинуть? Могу тебя задержать, как нарушителя государственной границы.

– Обижаешь, Исмет! Я только в нейтральные воды зашел. Немного сбился с курса. Ты же знаешь, у нас циклон разыгрался.

Мишико нажал какую-то планку справа от руля, и на стальных штангах из борта «Бегемота» выдвинулся плоский ящичек компьютера.  Мишико его открыл и потыкал заскорузлым пальцем в клавиатуру. Экран монитора затеплился и все увидели карту прибрежных вод Черного моря.

– Что-то у меня клава забарахлила. Мы сейчас вот здесь. До Турецкой границы еще две мили.

Лейтенант слегка стушевался. Он сказал:

– А у меня другие координаты показывает... Сбился, что ли?

Он стал приглашать всех на борт своего судна, чтобы задержанные смогли убедиться в правдивости его слов. Акт о задержании иностранного судна-нарушителя тоже полагалось составлять на борту корабля пограничников.

– Паспорта с собой возьмите, – сказал Исмет.

И платочком вытер вспотевший под козырьком форменной фуражки лоб. Уже было понятно, что никто на пограничный катер и ногой не ступит. Все были потрясены компьютером на потрепанной и видавшей виды фелюге дедушки Мишико. И тут лейтенант увидел лежашего под одеялом мальчика. Он тоже заметил кровь на ноге мальчика и белую перевязку. Кольчугин успел залить рану йодом, присыпать стрептоцидом и перевязать бинтом.

Отец мальчика, поняв вопросительный взгляд офицера, стал пояснять:

– Это мой сын… Он сел в лодку…

Мишико перебил его:

Бичо… Сам знаешь. Маленькие, глупые еще совсем. Решил поймать рыбину, без спроса отвязал ялик. Его штормом отнесло к вашему берегу, ну?! Мы целую ночь за ним гонялись, еле нашли. А рыбу он поймал. Нам с тобой, Исмет, такая рыба не снилась! Опять не веришь?!

Не веришь он произнес, как нэ вэришь.

                                                19.

Исмет снял фуражку и знаком вызвал девушку из рубки. Она встала на носу и взяла автомат наизготовку. Видимо, у них был свой секретный знак, означающий «Внимание! Тревога!» Сначала известный всему побережью браконьер дедушка Мишико выплыл из тумана, вынул ножик из кармана. С ним оказались три подозрительных и небритых бичоВдруг появляется раненый мальчик… Радар турецкий показывает одно – нарушили границу, у Мишико – другое… У лейтенанта голова пошла кругом.

– Так. Холодное оружие всем сдать. Пистолет есть на борту задержанного судна? Хорошо – нет. Можно мне поговорить с мальчиком?

– Он усталый совсем сделался. Только уснул, – ответил Мишико.

Мальчик, услышав громкие голоса взрослых, высунул голову из-под одеяла. И увидел своего папу. Из глаз мальчика потекли слезы, сами собой.

– Папа! Гагра умерла… Я ее похоронил, в море!

Исмет совсем напрягся. Акцент еще сильнее проявился в его речи.

– Кто такой Гагра? Как – похоронил в море?!

Дедушка Мишико тоже стал мешать абхазские и турецкие слова.

– Гагра – собака такой. Кёпик по-вашему, по нашему – ала… Он старый был, этот ала! Рыжий такой псина. Просто состарился и умер! Ну?! Ты, Исмет, никогда не станешь юзбаши, если такой неумный! Никак с тобой нельзя разговаривать. Эрдоган и Путин договариваются, Северный поток-два, слышал? А мы с тобой нефть не делим, но друг друга понять не можем! Ты свой президент слушаться будешь, а?! Мысль держи, Исмет!

Лейтенант воздел руки к небу:

– Дедушка Мишико! Причем здесь Эрдоган? У меня присяга и приказ! Я когда в вашем пограничном училище учился, старшина Гоменюк нам как говорил? Руки по швам – приказ выполнять!

Знаю, как звали вашего Говенюка… У Эрдогана, думаешь, нет приказа?

– Кто может Эрдогану дать приказ, кто, дедушка?! Он наш главный командир! Комутан!

Тебе комутан приказывает: отпусти малчика! Он раненный в ногу… А кёпик Гагра – в море утонул. Гагра умер и в море его похоронили. Вот как у нас получается! И мы с тобой знаем, кто может отдать приказ Эрдогану.

– Кто?!

– Путин!

– На телефон – спутниковый, позвони Путин!

– Если я ему позвоню, тебя, Исмет, из вашего кагэбэ выгонят! У нас в кагэбэ таких балбесов не держат! У меня с собой писатэл едет. Он из Москвы. Друг Путина. Сейчас ему скажу – он позвонит!

Исмет схватился за голову и расхохотался:

– Друг Путина, Гагра в море утонул… Писатэл какой-то… Гагра это город такой, ну?! Раньше был турецкий, теперь советский! Как может город в море утонуть? Совсэм ты стал сказочник, дедушка Мишико! Рыбу он поймал… Сказочник Корней Чуковский, Буратино называется! Мойдодыр! А Трамп Эрдогану может приказать? А?! Лучше сразу Трампу позвоните, диверсанты проклятые, пока его из американского кагэбэ не выгнали! За предательство интересов афроамериканских негров!*

Алексей Иванович отбросил блокнотик, кинулся к борту мотобота и закричал громче пограничника:

– Не надо Путину звонить! Госпожа пограничница, батоно Исмет, товарищ лейтенант! Посмотрите, какую рыбину поймал малчик!

Тоже заволновался, батоно – совсем уж по-грузински.

Девушка-пограничница наклонилась над бортом и всплеснула руками:

Нэ балык якаладыина бак!**

Мишико торжествующе добавил:

Инсалар, Исмети, гюваймели!***

*Предательство интересов негровсобытия происходят незадолго до перевыборов Президента США.

**С турецкого: Посмотри, какую рыбу он поймал!

***С турецкого: Людям нужно верить, Исмет!

 Глаза лейтенанта округлились. Ну, никак не мог такой худенький мальчик поймать такую толстую царь-рыбу! Он бросился искать рулетку, чтобы измерить туловище тунца. Мишико важно сказал:

– Мэтр пятьдесят. Я и так вижу. Вес – двести килограммов. Так и запиши в свой протокол… Исмет, а Исмет? Давай мы тебе нашего тунца подарим. Начальника заставы угостишь – своего комутана! Правда, он тоже не поверит, что вы с девушкой поймали такую рыбину-швыбину.

Пограничник о чем-то коротко переговорил со своей напарницей. У которой автомат на груди. Оказывается, ее звали Мерием.

Исмет пояснил, слегка кося глазом:

– Мерием – курсантка из пограничного училища, она у меня на практике. Мерием спрашивает: мальчику температуру меряли? Если у него рана на голени, его надо срочно госпитализировать!

Мишико перебил:

– Так вы берете тунца?

Исмет опять взорвался:

– Карабас-Барабас! Кута бени Аллаж!*

*Попросил помощи у Аллаха. Дескать, спаси, сохрани и помилуй.

– Это у вас в кагэбэ одни балбесы! Видишь вон, над рубкой, зеленый огонек мигает? Там камера вмонтирована! Все, что здесь происходит, фиксируется! Ты предлагаешь мне взятку при исполнении служебных обязанностей! Я могу тебя сразу в наручники заковать!

– Э-э-э! Исмет! Так и скажи. Не хочешь свежей рыбы – не надо. Я сегодня вечером, как только домой доберусь, твоего папу наберу? Ага! Мы давно с ним по душам не разговаривали… Какие у нас дети хорошие выросли, внучат надо бы показать, чтобы познакомились… Встретимся, вина выпьем, лодочка покушаем. Вспомним, как служили вместе…

Хачапури по-аджарски называется лодочка.

– Ага, дедушка Мишико! Где вы служили? Давно не разговаривали, лодочка не кушали… С тех пор, как в Белорусских лесах партизанили! Или вы вместе Рейхстаг брали? Егоров и Кантария!

Лейтенант захохотал.

Папа мальчика сказал:

– Давайте составим протокол, что вы нас остановили в нейтральных водах. У нас паспорта с собой. Отдельно напишем, что мы искали лодку с мальчиком, который поплыл на рыбалку. К объяснению приложим фотку тунца. У вас еще и видео будет. А нам нужно ребенка быстрее доставить в больницу.

Протокол составили на двух языках. Все расписались. Бумагу на русском Исмет обещал передать в российское консульство. Когда настала пора перебираться к себе на борт, Исмет своими влажными, похожими на маслины, глазами снова заблыкал:

– Мишико! У тебя есть маленько? Нас перед рейсом проверяют… Ну и вообще – законы шариата.

Дедушка Мишико съязвил:

– А камера визуального наблюдения не помешает?

Лейтенант ответил:

– А мы сейчас вне зоны наблюдения!

Он снова сделал знак девушке-пограничнице. Мерием сдернула с головы форменый зеленый берет и набросила его на глазок камеры.

Алексей Иванович уже разливал по кружкам.

– За Путина? – предложил дедушка Мишико.

– За Эрдогана! – ответил лейтенант Исмет.

На обратной дороге Алексей Иванович сказал папе мальчика:

– Знаешь, что значит Мерием? Упрямая и непокорная!

Нога мальчика лежала на коленях у дяди Автандила. Нога сильно болела, и он не спал. Мальчик подумал: «Все непокорные… Витька Пэдарангасава, мой папа, погрничник Исмет и дедушка Мишико. Мама правильно говорит – залупонистые. И даже Ленка – залупонистая. Она Алексея Ивановича папой не называет. Потому что он ей отчим».

Кольчугин задумчиво ответил Алексею Ивановичу:

– Или вот еще ала… Мишико сказал, что по-абхазски это собака. А вообще-то ала – конница в сирийской армии. И у римлян в легионах была ала. Хотя ведь есть такая порода собак – ала-бай*. Собака – бай.

 Автандил, сумрачный и слегка растерянный, сказал:

– Я ему щеночка подарю, алабая. Гагра была кокер-спаниель… Спаниеля ему дарить теперь не надо. Печаль будет у него.

 – Мне Левон сказал, что у его дяди, гинеколога, есть собака редкой породы – кане-корсо-итальяно…** Она скоро ощенится. Кане-корсо – собака-гладиатор. Нэстик – он же помешный на Риме… – заметил литератор.

– Я с Левой договорюсь, – сказал Автандил, – любые деньги заплатим.

– Боевых собак начинала разводить Олимпиада, мать Александра Македонского, – пояснил папа мальчика,  – Гомер таких собак описал.

*Алабай – среднеазиатские овчарки (алабай и тобет). Формировалась как порода народной селекции в течение более чем четырех тысяч лет на огромной территории. простирающейся сегодня от Каспийского моря до Китая и от Южного Урала  до Афганистана. В алабае течёт кровь древнейших собак Азии и боевых псов Месопотамии. Бег по асфальту и ношение шлейки со свинцовыми грузами противопоказаны алабаю в любом возрасте, так как разрушают суставы.  Алабай состоит в тесном родстве с тибетским мастифом.

**Кане-корсо – итальянская порода собак, одна из самых древнейших на земле. Официальными предками собак породы кане-корсо считаются древнеримскте боевые собаки, которых использовали в качестве травильных собак-гладиаторов. В Италии по сей день говорят: «Храбрый, как корсо». Без команды кане-корсо не проявляют агрессии. Шагом не ходит – только иноходью.

Примечания Алексея Ивановича.

Дедушка Мишико прислушался к разговору и хмыкнул:

– Умные тут все, как я погляжу, собрались… Кони какие-то, Гомер! А кто у вас рыбу купит – Пушкин? Или Македонский, ну?!

                                                            20.

Ну… Теперь уже совсем зима.

Мальчику сделали операцию в Сочи – зашили сухожилие. Операцию делал знаменитый хирург Жвания, друг Левиного дяди, врача-гинеколога. В Гудауту Кольчугины возвращаться не стали, а сразу улетели к себе домой, на Север. Кольчугин в Торжок на новую работу не поехал. Ему позвонил их нефтяной губернатор, поблагодарил за верность Северу и пообещал помочь с жильем. Но многие осуждали папу мальчика за то, что он совсем не думает про семью и про мальчика, болеющего ангиной. Переверзис пришел к ним вечером в малосемейку, выпили, закусили строганиной. Переверзис расчувствовался и сказал: «Я тебя, Коля, вместо себя директором техникума оставлю! Вот в Крым съезжу, домик присмотрю и пойду на пенсию… Отец на родине помирать собрался». Дядя Автандил прилетал перед самым Новым Годом. Он ехал к брату в Кагалым, он там хотел устроиться работать сварщиком на нефтяную трассу.

– Я ведь технарь-радарщик, – сказал Автандил, когда они с мамой и папой мальчика пили на кухоньке «Изабеллу» и закусывали мандаринами,  – всю жизнь матрасы по лежакам раскладывать не будешь… Жениться скоро, весной. Надо денег заработать на свадьбу!

Мама мальчика засмеялась:

– Я всегда говорила, что ты – смельчак, Автандил! На ком, если не секрет?

– На девушке одной. Она в воинской части работает. Марсель меня с ней познакомил. Если бы не девушка, мы бы мальчика в море не нашли… Она на радаре точку увидела и нам координаты потихоньку рассказала.

Все помнили, что ее звали Гунда. Но вслух произносить не стали. Хотя Гунда, по-абхазски, совсем не то, что по-русски. Гунда – покладистая и красавица! И ударение на первом слоге.

Автандил приехал в монгольских унтах, шлеме авиатора и кожаной куртке «Пилот», с капюшоном. Он был похож на полярного летчика, который никак не может расстаться с Севером. Автандил привез мальчику в подарок рыжего щенка с большой головой и толстыми лапами. А щенок был похож на львёнка. Даже на мордочке желтые крапинки. Автандил вынул его из-за пазухи и поставил на пол. Щенок сразу же сделал лужицу, повертел головой и заковылял к маме мальчика. Мальчик счастливо засмеялся. Мальчик ходил, прихрамывая, и местные врачи говорили родителям, что надо делать еще одну операцию. На лодыжке. И дело не в том, что первую операцию сделали плохо. Отлично сделали! Но задеты какие-то нервы, которые могут оставить мальчика на всю жизнь хроменьким. Оно ребенку надо?

Кольчугин спросил Автандила:

– А какая порода у щенка?

Автандил недовольно засопел:

– Знаешь, Коля, думаю, что обыкновенный дворняга… Когда стал собираться к вам на Сневер, алабая не нашли. Щенков итальянских, кане корсо – гладиаторов, тоже всех продали. Но я же обещал Нестору щенка. Вот и привез.

– Жизнь всегда богаче мечты, – сказал Кольчугин.

Мама мальчика взяла щенка за мягкую шкурку на загривке и приподняла. Щенок недовольно то ли рыкнул, то ли мяукнул, пустил маленькую струйку – у щенков так бывает  – на прозрачную кофточку маме, принарядившейся по случаю гостя, и закряхтел многообещающе. Мама всполошилась:

– Этого нам только не хватало! Не кряхти. Где искать кони-корсо? А ты будешь жить на кухне! Нестик, принеси ему коробку и подстели тряпку.

Там твоя рваная тельняшка лежит. Я ее постирала.

Мальчик, счастливый, притащил картонную коробку, в которой держал трансформеров, похожих на зеленых кузнечиков. Трансформеров он вывалил в пакет и спрятал за вешалкой. Там, где стояли лыжи.

– Мам, а как мы его назовем?

– Он же похож на львенка. И рычит также. Давайте назовем его Лёвой!

Автандил одобрил:

– Левон Джамалович помогал мне выбирать. Я ему расскажу, что назвали Лёвой. Левон Джамалович будет доволен. Он вас летом в гости ждет.

Дочка Богемы и падчерица Алексея Ивановича Ленка прислала мальчику эсмээску: «Собираюсь в августе на море. Ты приедешь, малышок?»  Мальчик подумал и ответил: «Приеду, малышка». Богема оказалась не такой вздорной и глупой, как представлялась некоторым обитателям базы отдыха в Гудауте. Она, оказывается, была специалистом по творчеству поэтов Серебряного века. В частности – репрессированного Мандельштама. Который написал: «Мы живем, под собою не чуя страны…» Света опубликовала работу, которая вызвала негодование в фейсбуке. Как будто те, кто зависает в фейсбуках, знают наизусть хоть одно стихотворение Мандельштама.

Витьку Пэдарангасава его отец, Герой Социалистического Труда, устроил учиться в Нахимовское училище в Питере. Понятно – по блату. Героям Труда все можно. Отец Витьки сказал: «Ему там всю дурь выбьют… А то я смотрю, он уже мухоморы в тундре начал жрать! Варит в котелке и – жрет. Варит – и жрет!» Мальчик другу Витьке завидовал. Когда прощались на перроне железнодорожного вокзала, Витька засопел, обнял мальчика и начал обнюхивать его широким и приплюснутым носом. Мальчик уже знал, что у некоторых северян, у чукчей и эскимосов – точно, нет поцелуев. Ему папа рассказывал. Они просто нюхают друг друга. Мальчик Витьку тоже обнял. И сказал: «Я закончу четыре класса и – в Нахимовское! Вместе будем учиться».

Алексей Иванович дал рекламное объявление в газету «Вечерняя Москва»: «Куплю щенка-гладиатора. Породы кане-корсо итальяно». Хотя мог бы и не давать. Он еще не знал, что Автандил уже привез мальчику желтого щенка, похожего на львёнка. На объявление никто не откликался. Богема сказала: «Нужно убрать слова «итальяно». Оно их пугает. Они думают, что щенок должен быть из Италии. А какая Италия, если все границы закрыты?»

Алексей Иванович уехал под Александров, сотый километр по Ярославскому шоссе, купил там домик в деревне и целую зиму писал повесть про мальчика, море и тринадцатай легион. Ему хотелось придумать что-то очень правдивое про рыбу, которую поймал мальчик. Ну, например, что тунца забрали в институт океанологии для изучения редкого экземпляра. Никуда тунца не забрали. На самом деле, дедушка Мишико не мог продать рыбу. Почти двести килограммов, как и он предполагал, отборного мяса тунца! Слегка розоватого и переходящего в цвет говядины на хребте. Хозяева ресторанов боялись проверок Госкомприроды и гнева местных зеленых. Защитники природы последнее время сильно ополчились. Они даже выбрасывались десантами на нефтяные платформы, стоящие в бушующем океане. Грета Тунберг, девочка, которую дважды номинировали на Нобелевскую премию за сохранение климата, на саммите ООН сказала с перекошенным от горя лицом «Как вы смеете!» Вообще-то она сказала про климат. И правильно сказала! Но перекупщики рыбы в Пицунде и в Гаграх, бандиты, выжившие в 90-ых годах,  приняли ее слова на свой счет и начали злобно перечислять в разговорах за бутылкой «Изабеллы» болезни Греты. Кто им подсказал названия болезней? Может, Левон, который хотел отблагодарить дедушко Мишико.  Лицензию у Левона не отобрали. А Левону подсказал, конечно, его дядюшка – врач-гинеколог. Болезни такие. Синдром Аспергера – мягкая форма расстройства аутического спектра, обсессивно-компульсивное расстройство и селективный мутизм. Сама Грета считала синдром Аспергера для себя даром, который и определил ее справедливое, она полагала, видение мира. Родители Греты, под влиянием дочери, стали вегетарианцами и отказались летать самолетами. Самолеты ведь портят воздух! Они разрушают озоновый слой атмосферы. Отказ от полетов стал одной из причин окончания карьеры матери Греты Тунберг, оперной певицы. Но это у них, на Западе. У нас по-другому. Левон попросил друзей, родственников и знакомых разобрать тунца по холодильникам и сохранить рыбу до весны. В мае наметили свадьбу Автандила и Гунды. На абхазские свадьбы собираются до четырехсот гостей. «Нажарим-напарим на всех! – сказал Левон, – на свадьбу пригласим мальчика с родителями». Мама мальчика придумала и запустила на своем сайте развлечений еще одну игру. Она называлась «Monster-Tuna». Произносится, как монста-тьюна. Тунец-монстр. Четыре уровня, рыбаки в яликах, пираты, акулы и пограничники на скутерах.

В феврале забуранило. Домик Алексея Ивановича заносило снегом чуть ли не под самый конек крыши. Он рубил дрова, березовые чурки, топил печку, чистил дорожки и кормил птиц. В основном прилетали синицы и воробьи, Но в самые сильные морозы с неба будто упали снегири. Птицы так привыкли к Алексею Ивановичу, что садились к нему на плечи и на раскинутые руки, где он в ладонях держал черные семечки. Пальцы мерзли на морозе. Снегири не садились – они оказались очень пугливыми и важными. Прыгали по снегу, выпячивая грудь, купались в вырытых снежных ямках.  Алексей Иванович садился перед печкой с никелированной трубой «Рембо», курил трубку, подаренную Мишико, и слушал, как вьюга завывает за окном. Иногда он включал проигрыватель и слушал виниловые пластинки, которые ему подарила вдова очень известного в прошлом советского писателя. В основном – классика: Бах, Бетховен, Рахманинов. Но была и Мадонна, раннего периода. Диск 1986-го года. «Open your heart»,   «White heat»,  «Live to tell»,  «La isla bonita»… Алексей Иванович долго придумывал имена и фамилии героям своей повести. Придумал. Но получилось не убедительно. И как-то, ему казалось, фанерно. Он вообще свои романы, написанные в прошлом,  брал в руки достаточно брезгливо. А тут понял, что если оставит все, как придумал, он вообще свою последнюю повесть даже не откроет. И тогда он взял и оставил те же самые имена, какие и были у всех в жизни. Изменил только свое собственное имя-отчество.  На самом-то деле его звали… Мы знаем, как его звали. Жизнь всегда богаче самой красивой мечты о ней. Как однажды заметил папа мальчика. Кольчугин по-прежнему много читает про Рим и про государство этруссков. А про Север не читает. Потому что он сам там живет. Алексей Иванович, сидя у огня печи, видит мальчика Нестора  в недалеком будущем. Мальчик пойдет по своей дороге очень медленно, как поэт-пилигрим Басё. И, может быть, он даже пойдет лениво. И, даже, может быть, он пойдет один. Никто ему не будет нужен на той дороге. Алексей Иванович подкладывает в пламя гудящей печурки сырых березовых поленьев. Сухие дрова сгорают, как порох. А сырые дают ровный жар. И огонь будет гореть до утра. А с гонгом в походном сидоре японского поэта все достаточно просто. Слушая звуки гонга, человек как бы возвращается сам к себе. Вибрации проходят сквозь тело человека и освобождают его от наносного, наполняя жизнь совершенно другим, подлинным, смыслом.

И вот еще что. Последнее про мальчика по кличке Клочок.

Мальчик закончил стихотворение, которое сочинял в море.

По морю лодочка плывет –

Она на берег не вернется.

От сердца ниточка не рвется,

И прямо к солнцу приведет.

Потом Алексей Иванович ложится спать. Светка Богема и дочка Леночка к нему, в снега, приезжают редко. Богема городская и любит, когда вокруг много народа, писателей, поэтов и студентов. А Алексей Иванович человек уже пожилой, хотя и совсем недавно он встретил самое главное в своей долгой и запутанной жизни. Во сне к нему приходит мама, которую он, увы, уже плохо помнит. Она в крепдешиновом платье салатного цвета и в босоножках на высоком каблуке. Алексей Иванович просыпается. Наволочка на подушке влажная от слез. Оказывается, во сне он горько плакал. Старческая сентиментальность много понявшего в жизни человека. Прилетает синица с зеленой грудкой и стучит в оконное стекло. Птица просит зёрен. Она словно говорит: «Эй ты, лысый! Не пора ли вставать!» Вроде бы выспался, но Алексей Иванович вдруг чувствует, как наваливается  огромная усталость. И как-то все время отдает в левое плечо. От сердца. Правильно говорил Автандил: чачу и вино в жизни лучше не мешать. И натощак курить не надо. Да чего уж теперь жалеть об этом.  Еще темно. Но ему совсем не страшно. Потому что мамы ведь не умирают насовсем. Они просто уходят на время. А потом они возвращаются.

Чтобы никогда уже не расставаться со своими детьми.

Иначе синица не стучала бы в окошко домика.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                          

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Борт 85164 в Хабаровск не прибыл…

 

041220205

25 лет со дня одной из самых загадочных авиакатастроф.

По мнению специалистов, катастрофа Хабаровской «тушки» не имеет аналогов в российской трагической летописи авиакатастроф, и прежде всего — своей загадочностью.

Самолет Ту-154 Хабаровского объединенного авиаотряда, вылетевший 25 лет назад в ночь с 6 на 7 декабря 1995 года из аэропорта города Южно-Сахалинска, бесследно растворился в Дальневосточном пространстве, не долетев до Хабаровска. Две недели его искали тысячи людей — от местных жителей до спутников-шпионов и разведчиков в сопредельных государствах. А когда нашли обломки неподалеку от таежной речки Кукша и горного массива Бо-Джауса, вопросов возникло больше, чем ответов.

Ведь большинство катастроф происходит на взлете и посадке, как самых сложных элементах полета вблизи аэропортов с насыщенным самолетами воздушным пространством. По трассе же полета на своем стратосферном эшелоне в 10—12 километров в пустынном небе без воздействия внешних сил — ракеты, теракта, столкновения — катастрофы чрезвычайно редки. А если самолет в течение двух минут (точнее, 127 секунд) сваливается с десятикилометровой высоты в крутое пике до земли — это загадка: почему?  Видимо. ситуация на борту  развивалась так скоротечно, что экипаж не смог подать сигнал бедствия. Даже если на  высоте  10 км.  вдруг откажут все три двигателя, то аэродинамическое качество (17) позволит борту на планировании  пролететь еще 170 км., при  том, что до Хабаровска- 274 км.

Дело вел старший следователь по особо важным делам Дальневосточной транспортной прокуратуры Владимир Арнольдович Пупин. Итог:17 толстых томов уголовного дела № 13 (!), четыре видеокассеты со съемкой, магнитофонная кассета с записью переговоров диспетчеров и экипажа…

Итак, - 6 декабря 1995 года. Это была пятница, горожане ближе к вечеру спешили с работы (у кого она была) по домам, ругая снег на дорогах, коммунальные службы, инфляцию и правительство. Погода была мерзкая — снег, ветер, метель на всем Дальнем Востоке. Но в аэропорты Хабаровска и Южно-Сахалинска съезжались пассажиры, которым в это смутное время позарез надо было ехать; на ночную смену в аэропорты ехал обслуживающий персонал. И Хабаровский экипаж тоже добирался на работу из авиагородка на троллейбусах...

Но — непогода, и вылет задерживался. Экипаж был направлен в профилакторий аэропорта, где отдыхал с 8 часов вечера до 00 часов 30 минут ночи. В 00 часов 30 минут экипаж вновь прошел предстартовый медосмотр и, получив метеоданные, произвел вылет. В аэропорту Южно-Сахалинска стоянка длилась около 2 часов, самолет был обслужен по оперативной форме, заправка керосином не производилась.

Взлет из Южно-Сахалинска произведен 7 декабря в 2 часа 43 минуты по Хабаровскому времени, что соответствует 16.43 по Гринвичу.

 МАРС-БМ: Командир: «Рейс выполняем на Хабаровск, запасной аэродром — Комсомольск. Взлетаем курсом 12 на номинале. Скорость принятия решения — 235. В случае отказа при взлете — на меньшей прекращаем взлет, на большей — продолжаем. Прямая 1 200 левым на Хабаровск. Пилотирование справа, связь слева, ограничительная — пеленг 20, высота перехода 1 800. безопасность чистым 320. Контроль на карте.»

2.38.08. Диспетчер: «85164, старт разрешаю. 12 на старте. 10 градусов. 8 ВПП, местами накат, мерзлый снег».

Второй пилот: «Я — 85164, понял, занимаю 12».

В момент взлета самолета на борту находилось 90 пассажиров, из них 84 взрослых, и 6 детей, 8 членов экипажа. 6 650 килограммов груза, почты и багажа, заправка самолета составляла 15 200 килограммов авиакеросина, центровка в норме, взлетная масса 82 600 килограммов, что не выходило за пределы. Около половины трассы авиамаршрута службы Управления Воздушного Движения Хабаровска локаторами не контролировали, исследования показали наиболее вероятное нахождение самолета, зафиксированное с поста ПВО в селе Князе-Волконском в последней географической точке. На точке Советская Гавань радиолокаторная позиция повреждена 08.11.95 после урагана и в строй не введена.

Об отсутствии локаторного контроля сообщено руководству, но не приняты меры для использования имеющихся в ПВО и ВМФ радиотехнических средств для управления воздушным движением. Состояние радиотехнического оборудования на исход последнего полета самолета влияния не оказало, однако затруднило поиск самолета.»

Расшифровка МАРС-БМ.

59.26. Штурман: «Прохожу «Пролив-5» на 10 600, связь с Совгаванью установил, 164.

Диспетчер (Сахалин): «164, понял, работайте с Совгаванью, аварийная частота 135,1.»

Диспетчер (Совгавань): «85164, понял вас, азимут 170, следуйте 10 600, Дагды доложите.»

00.04. Диспетчер (Совгавань): «А номер рейса у вас какой?»

Штурман: «Рейс 3949.»

Диспетчер: «Понял.»

Эксперт: «В 3.00 доложил ВРЦ Совгаванъ свое местоположение — точка в море «Пролив-5» и расчетное время входа в зону ответственности Хабаровска — 3.11.

Это был последний сеанс связи экипажа. В 3.11 на связь с диспетчером экипаж не вышел, сигнала бедствия не подавал, на аварийной частоте 131,5 мегагерца не прослушивался. В 3.15 диспетчер УВД района установил факт отсутствия радиосвязи. В 3.28 была объявлена тревога.»

Пилот МИ-8 Веревкин через две недели нашел место падения, структура грунта в районе падения была не монолитна — много осыпей, оползней, и вертолетчик увидел среди снега свежий светло-коричневый  грунт, Самый крупный обломок — его также  увидел Веревкин — двигатель и шасси. Вследствие столкновения самолета с деревьями хвойных и лиственных пород выбита просека длиной 80 метров максимальной шириной 60 метров на территории заказника «Река Кукша» Хотя по факту первым нашел этот самолет охотник на заимке. Как он рассказывал на допросе — у него порядка 15 заимок и одна главная — базовая. Вот он пошел посмотреть на одну заимку — там у него была старая вертолетная площадка, очень редко используемая. Увидел упавший камень — на вертолетной площадке, причем камень свежевбитый в землю. Потом по дороге на заимку он увидел обломки шасси. У него был приемничек маленький — он послушал новости, и пошел по прямой на Совгавань — ведь связи у него не было.

 

«Самолет-ТУ154Б RA 85164 заводской номер 76А164. Изготовлен Куйбышевским авиапредприятием 30.07.1976 года, налетал с начала эксплуатации 30 001 час 25 минут. Произвел 13 801 посадку, имел 4 ремонта, последний 23.09.1991 года на заводе № 400 ГА, после чего налетал 5 411 часов 01 минуту и произвел 2 508 посадок. Последнее техническое обслуживание было выполнено 01.12.1995г. в Хабаровске по форме Ф2 + замена двигателя № 1 и 2. Назначенный ресурс — 35 000 часов. 15 000 полетов в течение 20 календарных лет.

Эксперт: «В 3.08.21 самолет столкнулся со склоном горы на крутой траектории в перевернутом положении на пикировании при крене на нос около 50 градусов на скорости по прибору более 1 000 километров в час и вертикальной скорости снижения около 300 метров в секунду».

 Рассказывает следователь В.А.Пупин, первым, как и положено, по закону,  вступивший на место ЧП.

«Это было как в фильме ужасов у Спилберга. Овальная выемка в скальном (!) грунте глубиной до двух метров. Самолет шел по нисходящей траектории, вошел в сопку, причем не в высшую точку, а туда, где высшая точка переходит в седловину, далее еще высшая точка, и опять склон крутой, 45 градусов.

И вдоль этой седловины он и прошел, вырыв на седловине своим фюзеляжем канаву глубиной до 2 метров, шириной до 8 метров, и длиной 200 метров. Вошел в землю он практически на спине, коснувшись одновременно земли тремя точками — верхом фюзеляжа, килем и правой плоскостью. При ударе был небольшой пожар, ведь 13 тонн керосина — но топливо сразу распылилось, произошел объемный врыв, и пламя быстро угасло. Шел снег....

 Далее самолет прошел через «двойную мясорубку». В момент касания фюзеляж разрушился, а самая тяжелая часть — в хвосте двигательная установка — двинулась вперед. Двигатели ушли верхом далеко вперед, над деревьями на распадок, а легкую часть — обломки фюзеляжа и пассажиров — понесло ниже, по направлению к вековыми деревьям. Потом мы назвали эти деревья «лесом смерти».

Какую же силу надо приложить, чтобы вековое дерево толщиной в полметра расщепить пополам! И все, что было в самолете, прошло через эти деревья насквозь, как через мясорубку. На деревьях, как на рождественской елке, поставленной самим дьяволом, висели клочья тел, вещи, документы, одежда...

То, что избежало острых сучьев и стволов — пролетело дальше, и упало за деревьями.

Сила этой «двойной мясорубки» была чудовищна, и направлялась она причудливо. То найдется пачка Мальборо с почти нетронутыми сигаретами — хоть закуривай, — то детская кожаная курточка с впаянной в кожу баночкой кока-колы...

Нашли толстенную пачку денег — нетронутую, лишь через ее центр прошел осколок металла и вырубил звездообразную дыру с идеальными краями — как мощным прессом. Следователь увидел и как смещался в месте падения грунт — получился слоеный пирог: слой грунта — слой тканей человека, опять слой грунта — слой останков.

Одна оперативно-следственная группа на месте трагедии собирала останки людей и документы для идентификации находившихся на борту, вещи, другая — средства объективного контроля — черные ящики. И третья группа собирала образцы для проведения экспертизы. Ведь образцы многое могут рассказать — например, если дверь самолета закопчена изнутри — был пожар в воздухе, а если в месте разлома — то на земле... И таких нюансов много. Кстати, следователь отразил в отчете, что   место происшествия  покрыто 20-сантиметровым слоем снега, следов  пребывания человека не зафиксировано. Следов  диких зверей тоже не было-  обычно  авиакатастрофы отмечены резким  запахом    сгоревших шин,  керосина и т.п., и звери избегают таких мест.

Первый «черный ящик» — «МСРП» — нашли в первый же день, как только приступили к осмотру. Второй ящик — носитель полетной информации «МСРП» — нашли на второй день. А вот корпус бортового магнитофона МАРС-БМ нашли через месяц, он разломан по технологическому сочленению, но  информация на носителе сохранилась. Другой регистратор полностью разбит, носитель не сохранился.

Какие версии были выдвинуты? Техническая неисправность самолета; возможный теракт (ведь Чечня была); поражение средствами ПВО или ВВС; потеря работоспособности экипажа в силу физического воздействия на них или разгерметизации корабля.

Следователю передали, что самолет шел поступательно с креном на правый борт. Последняя часть пленки самописца сообщила, что при вылете из Южно-Сахалинска самолет в процессе взлета и набора высоты начал крениться поступательно вправо, не резко, а плавно, и потом уже резко свалился, — и круг версий еще сузился. Либо недостатки в системе функционирования элементов крыла, либо что-то случилось с летчиками, либо воздействие внешних сил.

 

 Эксперт: «Полет самолета на высоте 10 600 проходил в малоградиентном барическом поле. По маршруту полета наблюдался неустойчивый ветер скоростью 30—40 километров в час, температура минус 60...Полет проходил несколько выше тропопаузы, которая располагалась на высоте 10 километров. Опасных метеоявлений по маршруту не отмечались, параметры атмосферы соответствовали средним многолетним и не являлись экстремальными.»

Расшифровка МАРС-БМ

47.03. Бортинженер: «ВНА включим?

Командир: «Включай. Как там по группам?»

Второй пилот: «Что-то стабилизация не набирается по группам баков.»

Бортинженер: «Давай слева отработаем?»

Командир: «Давай.»

 

 К этому времени самолет уже кренился на правый борт. Второй пилот доложил — «Что- то стабилизация по группам баков не набирается».

Дело в том, что каждый самолет имеет индивидуальную манеру полета, и у этой машины была незначительная тенденция крена на левый борт. Это концевая пластина на крыле, регулировочная, вроде не до конца подогнута, и заводской пилот, облетывавший самолет после ремонта, отметил в журнале незначительную «валежку» на левый борт.

 

Эта же тенденция была установлена и при полете из Хабаровска в Южно-Сахалинск, но это обычное явление — как нет двух одинаковых автомобилей, сошедших с одного конвейера. Летчики говорят, что по правилам «рога» штурвала должны смотреть вертикально вверх. Здесь же командиру чтобы парировать крен, надо было немного сместить штурвал вправо. Что-то не устраивало командира. И решили они отработать   (говоря по –простому, «высосать») незначительное количество топлива из левой группы баков  в левом крыле)

 Эксперт:  «На высоте 6 800 автопилот был включен в режим стабилизации курса и тангажа. В процессе набора высоты на речевом самописце МАРС-БМ прослушивается диалог командира и бортинженера, связанный с оценкой расхода топлива по группам баков. Заканчивается диалог фразами:

Бортинженер: «Давай слева отработаем?

Командир: «Давай».

К моменту включения автопилота исходное потребное отклонение штурвала для парирования левой валежки достигло значения около 30 градусов. Можно предполагать, что командир еще до включения автопилота отметил несимметрию самолета, расход штурвала более чем вдвое превышал допустимый уровень, резерв триммирования в поперечном канале исчерпан. Командир спросил бортинженера:

«— Как там по группам?»

«— Нормально» — ответил бортинженер.

Возможно, что в данных обстоятельствах сложилось решение осуществить несимметричную ручную перекачку топлива для обеспечения приемлемой балансировки по крену. В это время запас топлива составлял 13 300 кг.

В 2.51.45 крен отклонением штурвала с помощью электротриммирования в поперечном канале был уменьшен, а в 2.56.30 штурвал был установлен на 15—20 градусов вправо. В это время разница между левой и правой группами баков было в пределах допустимого, о чем свидетельствует голос бортинженера: «так, подкачка выровнялась.»

Но перекачка топлива из левой группы продолжалась, и в 3.06 (десять минут спустя) шток рулевого агрегата РА56 встал на упор на левый крен. Этот режим автопилота не сигнализируется, он формально остается работоспособным, хотя свои функции по поперечному каналу не выполняет.

В течение времени 2.50—3.02 когда самолет совершал эволюции, подвороты на трассе с кренами менее 15 градусов, контроль за уровнем топлива был затруднен из-за неустойчивого положения топливомеров.

В 2.54 самолет вышел на эшелон 10 600 и продолжал полет на этой высоте на скорости 550 километров в час.

В 2.51 разница веса топлива между левым и правым крыльями составила около 1 000 кг

3.06.50 правый крен достиг 10—15 градусов. В это время экипаж уже приступил к предпосадочной подготовке. Не исключено, что перекачка топлива уже была прекращена.

Можно полагать, что пилоты начального развития крена не распознали по следующим причинам: нарушений работы автопилота не наблюдалось, развитие крена было таким плавным, что не могло вызвать у членов экипажа акселерационных ощущений, угловое ускорение по крену было ниже порога чувствительности человеческих рецепторов.

…Центнер в минуту — с такой скоростью «высасывался» прожорливыми двигателями керосин из левой группы баков. Шли на автопилоте. Контроля постоянного не было в должной мере, ведь лететь всего 50 минут, скоро посадка в Хабаровске, прикидывали расчет на посадку, думали о предстоящей дозаправке, о технических вопросах — видимо, отвлеклись.

Автопилот удерживал до определенного момента самолет в горизонтальном положении. При этом самолет совершил несколько доворотов — у штурмана есть маленькая рукоятка, которой можно чуть-чуть откорректировать курс. А у самолета было небольшое смещение вправо от курса. И вот дошел автопилот до предельного крена, и дальше крен стал нарастать.

Трое из пяти опрошенных следователем летчиков ТУ-154 говорили, что такая практика — выработка топлива из одной группы баков — не является чем-то необычным. Делают это многие, и нарушением не является: в наставлении по производству полетов (НПП), инструкциях и других документах нет ни запрета, ни разрешения на такую перекачку топлива, — ведь для этого имеется специальное устройство. Датчики его срабатывают, когда разница топлива в левой и правой группе баков достигает 300 килограммов.

Но автоматика была отключена, они вырабатывали топливо вручную.

 МАРС-БМ: «Я Хабаровск. Погода за 3.02. 57. Ветер у земли 340 градусов два метра в секунду, видимость 16, снег, температура у земли минус 13, точка росы минус 14, без изменения, основная полоса 05, правая, давление 758, местами снежно-ледяной накат, сцепление 055...»

Итак, скоро посадка. По радио получено метео из Хабаровска — погода собачья: ветер, снег, холод — но садиться можно. Начинается подготовка к посадке — и вдруг обычное течение событий прерывается криком: «Командир, крен!»

Когда автопилот уже не мог парировать правый крен, сработала сигнализация «опасный крен», на приборных досках зажглись два желтых табло. Они срабатывают при достижении крена 32 градуса, экипаж прореагировал на сигнализацию спустя 4 секунды. Самолет свалился на крыло и начал падать.

Пока летели на автопилоте, — он держал все-таки напряжение элементами оперения, не давая машине сорваться. Но когда они отключили автопилот, то самолет получил дополнительный импульс вправо.

Комиссия пришла к выводу, что отключение автопилота произошло путем воздействия на штурвал — кто-то схватился за штурвал, дернул его. Но кто — командир или второй пилот — неизвестно: ведь управление спаренное. Штурвал повернули влево — в противоположном направлении от крена. И на ленте «черного ящика» МСРП четко видно — сначала самолет незначительно накренился влево, а потом уже за штурвал никто не брался. Штурвалом никто не управлял от момента «сваливания» до удара о землю. Хотя лента самописца была восстановлена лишь по фрагментам, по кусочкам, и может быть, на несохранившихся частях были следы управления штурвалом...

 Они в любом случае не могли бы выровнять машину — по простой причине: когда самолет меняет угол крена относительно поверхности земли, — меняется аэродинамическая характеристика. При угле крена самолета 90 градусов — закрылки становятся рулями направления, киль становится не килем, а закрылками... В таком положении способен летать только истребитель, а не тяжелый пассажирский лайнер.

 

Расшифровка МАРС-БМ

3.07.24. Командир: «Ну что делаешь, а?»

3.07.26. Командир: «Убавь.»

3.07.27. Штурман: «Держи!»

3.07.28. Штурман: «Уходит!»

3.07.30. Экипаж: «Держи!».

3.07.31. Командир: «Выключи автопилот.!»

34 сек. (звуковой сигнал отключения автопилота, частота модуляции 400 герц, время 0,42 сек.)

36 Командир: «Ну че, НЦВ (нецензурное выражение)...»

37. Штурман: «Крен!»

38. Командир: «Ну что НЦВ, сидишь, куда?»

39. Штурман: «Крен, крен, крен, крен большой!»

39. Начало звукового сигнала превышения приборной скорости. Прерывистый звуковой сигнал 400 Гц, частота прерывания 1,5 герца, длительность 15.5 секунды».

41 Бортинженер: «Крен велик!»

43. Бортинженер: «Убирай крен!»

44. Штурман: «Скорость большая!»

45. Командир: «НЦВ, ну ты, где мы сидим-то?!»

47. Штурман: «Да, крен! Крен! Не видишь, что ли?!»

49. Командир: «Куда крен?»

50. Штурман: «Крен не видишь что ли!»

52 Бортинженер: «Скорость, скорость!»

Штурман: «Скорость большая!»

53. Командир: «Крен выправляй, крен выправляй!»

54. Командир: «Не торопись, перегрузка большая!»

Бортинженер: «Потихоньку, потихоньку».

55. Появление сигнализации — прерывистого звукового сигнала, система АУАСП.(Автомат углов атаки и сигнализации перегрузок, предназначенный для контроля текущего угла атаки и оповещения экипажа в случае выхода на близкий к критическому или критический угол атаки).

3.08.06. Бортинженер: «Падаем, падаем!»

07. Бортинженер. «Высота!»

09. Бортинженер: «Высота!».

08.11. Экипаж: «Падаем!»

08.14. Командир. «Всё, НЦВ, всё!»

08.20. Экипаж: «Hy-y-y…!»

3.08.21. Окончание записи..»

— Крик, судя по записи МАРСа, стоял в кабине отчаянный, вызванный предельной нехваткой времени даже на четкий доклад, потому что не могли понять, куда крен. Кричали «крен, крен» — а куда крен? «Высота, высота, скорость». Программа подготовки гражданских летчиков не включает обучения методике вывода пассажирских воздушных судов из штопора — это же не истребитель.

Авиагоризонт с круговым обзором 360 градусов имеется лишь у командира, а у второго пилота — с обзором 180 градусов. А самолет уже на спину перевернулся. Внизу облака, сзади — луна: полнолуние. Не за что зацепиться глазом, и сориентироваться в пространстве.

Облака были примерно на 5—6 тысячах метров — значит, через полминуты они не стали видеть даже луны. Авиаторы провели эксперименты с аналогичными исходными параметрами — с таким же креном на правое крыло, сделали пять экспериментальных полетов в Летном институте имени М. Громова. Было много замечаний — вот, дескать, взяли не такой самолет, не столько топлива.

Но на пятом полете сделали все параметры идентичными трагическому рейсу — высота, положение концевых пластин, количество топлива, загрузка... Взлетели, набрали высоту, начали выработку топлива, дошли до опасной грани - и отступили.

Эксперты пришли к выводу, что записи переговоров МАРСа и самописцев в кабине экспериментального ТУ идентичны по времени тем, когда наш Ту-154 начал выработку топлива, появилось кренение и сваливание. Эксперимент дал позитивные результаты. Но пилотом там был не линейный пилот гражданской авиации, а летчик-испытатель, ас, летающий на чем угодно — от вертолета до истребителя. И даже он не рискнул свалить машину в штопор.

Согласно расшифровке, на ленте не слышно  голоса второго пилота. Но не говорить — не значит отсутствовать. Может, он стиснул зубы и что-то делал. Работали все — командир, штурман, инженер, — их голоса идентифицированы.

Было возбуждено уголовное дело по признакам статьи 85 УК РСФСР — «Нарушение правил эксплуатации транспорта». По итогам расследования выявлено, что нарушения правил отсутствовали. И виновных нет. Проверила это дело Генеральная прокуратура, замечаний по ведению следствия не последовало.

Заключение комиссии экспертов.

К катастрофе привели сочетание следующих факторов:

1. Сверхнормативная валежка самолета на левый борт, что побудило экипаж применить метод корректировки поперечной балансировки путем несимметричной перекачки топлива из крыльевых баков.

2. Отклонение в регулировке систем управления элеронами от требования технических условий, что при полете в автоматическом режиме снизило располагаемый момент поперечного управления и привело к ускоренному выходу на упор рулевого агрегата элеронов, незаметному для экипажа, и последующему прогрессирующему правому кренению самолета.

3. Отсутствие в процессе перекачки ярко выраженных отклонений контролируемых параметров несимметрии топлива в крыльевых баках за пределы допустимых (привычных), а также достаточной информации об исчерпании возможности автоматической балансировки самолета в поперечном канале, что не позволило экипажу своевременно определить начало развития особой ситуации.

4. Недостаточный контроль за развитием правого кренения из-за отвлечения внимания экипажа при выполнении процедур предпосадочной подготовки. Уменьшение эффективности сигнализации «крен велик» связанное с исключением соответствующей звуковой сигнализации (там была лишь световая), что привело к запаздыванию экипажа в распознавании особых ситуации.

5. Позднее вмешательство пилотов в управление по парированию интенсивного кренения самолета. Отсутствие в программах подготовки летного состава специальных тренировок по выводу из глубоких кренов, что привело к потере пространственной ориентировке и не позволило предотвратить авиационное происшествие.

 …Бортовой регистратор МАРC-БМ остановился в 3 часа 8 минут 21 секунду. Место авиапроисшествия находится на удалении 274 километров с азимутом 98 градусов от КТА аэродрома Хабаровска на высоте 820 метров над уровнем моря. Место катастрофы обозначается по месту речки, протекающей неподалеку от безымянной сопки, куда врезался самолет — река Кукша. Поставлен там обелиск с крестом. Сейчас это место сделали заповедником, даже охота запрещена.

 Геннадий Ведерников.

 

Александр Куприянов. Таймери

20201007 

 

 

 

 А.Куприянов (псевдоним А. Купер) – коренной дальневосточник. Его дед отбывал каторгу на Сахалине, участвовал в становлении Советской власти в низовьях Амура. Мать работала учителем в селе Иннокентьевка и председателем сельского совета. Отец водил речные суда. Александр закончил школу-интернат № 5 поселка Маго-Рейд. Журналистскую карьеру начинал на Хабаровском радио, в газетах "Мололой дальневосточник" и "Тихоокеанская звезда". Был собкором на БАМе. Работал собственным корреспондентом "К П" по Дальнему Востоку. Учителями в журналистике считает А.Бронникова, С. Торбина и С. Пастухова, собкора "Правды". В Хабаровском педагогическом институте, где он учился, руководителем его творческих работ был известный литературный критик Ю. П.Иванов. В те же годы получил напутствие в литературу от В. П. Астафьева. Роман Куприянова "Жук Золотой", одобренный Астафьевым, через тридцать лет был номинирован на литературную премию "Русский Букер" и вошел в лонглист. Куприянов работал в "Комсомольской правде", был ее ответственным секретарем и собкором в Великобритании. Создавал и возглавлял первый российский таблоид "Экспресс Газету", был первым заместителем Главного редактора"Российской газеты", шеф-редактором "Известий", первым заместителем главного редактора "Собеседника", главным редактором "Родной газеты", главным редактором радио "КП-FM". В качестве специального корреспондента работал в Афганистане, Чечне, в Праге – времен бархатной революции. Награжден правительственными наградами, журналистскими и писательскими премиями . Заслуженный работник культуры РФ. В настоящее время – главный редактор медиахолдинга АО "Вечерняя Москва". Кинороман А. Куприянова "Истопник", опубликованный в журнале "Дальний Восток", стал "Прозой года-2019". Роман также победителеь международного конкурса "Терра Инкогнита", лауреат премии Федерального агентства по печати, как лучшая книга журналиста, написанная в 2019 году. Повесть "Таймери" была опубликована в журнале "Роман газета", отдельным изданием выходила в издательстве "Время". "Таймери" написана в сжатой манере, ее герои осознанно выпуклы и, порою, носят плакатный характер. В предисловии автор объясняет такой прием. Изначально повесть писалась по заказу английского издателя для зарубежных читателей. Сам автор называет повесть притчей о человеке и таймене. Нынешним летом А.Куприянов побывал на Охотском побережьи и в низовьях Амура, собирая исторические материалы о партизанском движении Якова Тряпицына. Готовятся к изданию два его новых романа "Лазарь" и "Тасабей". Увлекается сплавом по горным рекам и спинниговой рыбалкой.

От автора

Повесть «Таймери» писалась по заказу английского издателя, была «громко» названа рецензентом «хемингуэевской традицией в прозе», что, конечно же, лестно, но из-за проблем, не связанных с текстом, книга пока там не вышла. Считаю необходимым сказать об этом, поскольку стилистика «Таймери» может оказаться не совсем привычной для российского читателя. Реалии нового времени принесли много открытий в сфере человеческих отношений, и часто, к сожалению, печальных, а порою просто чудовищных. Многие ценности, достигнутые цивилизацией, подверглись сомнению и были преданы забвению. Хотя ценности эти просты: уважать стариков, любить детей, быть верным в дружбе, искать свой путь к Богу. Сомнению подвергается даже традиционная любовь, которая во все времена была бескорыстна. В повести, которая писалась как притча, автор обращается к понятиям, без которых человек не может называться человеком. Главный герой — олигарх, ушедший из бизнеса, со странным именем Димичел борется не с огромным тайменем, которому тысяча лет. Он борется с самим собой, со своей гордыней. Так какова же цена забвению вечных постулатов человеческого бытия?..

Посвящается «Таймери» моим товарищам по многолетним сплавам на реках Севера, Сибири и Дальнего Востока: В. Сунгоркину-старшему, В. Сунгоркину-младшему, И. Саватеевой, А. Саватееву, И. Коцу, А. Бланкову, В. Горяйнову, Д. Ушакову, В. Баязитову, Р. Фарзутдинову, Л. Захарову, В. Мамонтову, А. Ганелину, А. Зарубину, В. Чернолуцкому, М. Кожухову и, конечно, Андрею Иллешу, «одинокому ловцу» тайменей на фоне быстрой воды. Его уже нет с нами. Верность Андрея Иллеша дружбе и сплаву, как и верность перечисленных мною выше людей, не может подвергаться сомнению. Да, впрочем, никогда и не подвергалась.

 

 

Справка

 

Таймер (timer, англ.) — прибор автоматически устанавливающий время начала и конца каких-либо процессов.

Таймень (Hucho taimen, лат.) — рыба рода таймени семейства лососевых. Длина тела тайменя достигает двух метров, вес — до 100 кг. Хищник, нерестится весной, плодовитость до 40 тыс. икринок. Встречается в России на обширных территориях от Предуралья до восточных окраин Якутии и Дальнего Востока. Относится к древнейшему виду живых существ.

В Монголии, где водится Таймень, местные жители не ловят и не едят эту рыбу. По местным поверьям, рыболов, поймавший тайменя, обречен на беду.

 

1

Его звали Димичел. Недавно ему исполнилось сорок три года. Он носил очки и один раз в неделю, по пятницам, читал Библию. Потом ему становилось грустно. Наверное, от воспоминаний. Он закрывал Библию и поднимался на крышу своего дома. Там, на крыше, стоял телескоп. Димичел мог часами смотреть на звезды. Почему-то особенно его привлекало созвездие Гончих Псов.

«Я Андалузский пес, бегущий краем моря», — напевал он негромко, поднимаясь по высокой лестнице, ведущей на чердак. Он представлял себе рыжую вислоухую собаку, которая бежит вдоль пенного прибоя и, глупая, бестолково лает на набегающую волну. Его жесткие, с мелкими кудряшками волосы действительно отдавали рыжиной. Через несколько лет наблюдений в телескоп он хорошо знал карту звездного неба. Впрочем, астрономом он не был. «Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь закончена, — остались сущие пустяки», — Димичел прочитал эту сентенцию в старом мужском журнале девяностых, в интервью с русским писателем-фантастом Стругацким, и удивился точности формулировок. Он давно подозревал, что именно так все и обстоит на самом деле. В сорок лет многим кажется, что у них все еще впереди. Во всяком случае, «еще поживем». Большинство склонно думать именно так. До сорока, полагал Димичел, надо успеть сделать все или почти все, чтобы в оставшиеся двадцать — двадцать пять, ну от силы (хотя это вряд ли) — тридцать лет, только усиливать свои позиции и укреплять завоеванные рубежи.

 

В свои сорок три Димичел усиливать позиции перестал. Рубежи укреплял только те, которые касались его лично. Свою прошлую жизнь и достижения в карьере он не отрицал, хотя и не любил вспоминать некоторые истории, которые с ним случались. Да ведь и как сказать... У каждого из нас таких историй в избытке. У каждого свой скелет в шкафу.

Дими, — друзья в прошлой жизни часто называли его именно так, — выглянул в окно. Со второго этажа его дома-башни, необычного для таежных мест, неизменно открывался один и тот же вид. Волны шли с лимана и разбивались о дикие скалы утеса, на котором стоял его дом. Собаки из ближайшей деревни бегали по берегу лимана и жадно хватали выброшенную на гальку волнами серебристую рыбку, которая на местном диалекте называлась уёк. А волны всё шли и шли и разбивались в мелкие брызги. И водяная пыль оседала на окнах. Ему это нравилось. Нравилось все годы, пока он возводил дом, украшал его картинами и обставлял мебелью. Но сегодня он подумал, что нехорошо жить в каком-то сплошном водяном облаке. Ведь море не успокаивалось. Даже ночью. «Нужно заказать отражатели на окна», — подумал Димичел.

Пять лет назад (или это случилось раньше?) Димичел покинул нефтяную компанию, а вместе с ней большие города и экзотические страны. Он вернулся туда, где прошло его детство. Он был вторым человеком в очень известной нефтяной корпорации, которая называлась... В общем, совершенно неважно, как она называлась. Но не «Бритиш Петролеум» и не «Сибнефть». Разумеется, он вернулся богатым. Можно ли жить честнее, если раньше ты жил... «Ну и как же ты жил?» — спрашивал он себя. И отвечал — сам себе: «По законам пришедшей свободы». Но можно ли было то время, которое сменило долгие годы застоя в стране, называть свободным? Вот в чем заключался вопрос. Он дал ответ, покинув нефтяные качалки и шельфы и поселки, в которых не было женщин, а мужчины не брились месяцами и ели с ножа мороженую рыбу, которую называли строганиной. И наконец действительно стал свободным. Во всяком случае, ему так хотелось думать. А «скелеты» в его прошлой жизни, конечно же, были. И противное, мокрое и зябкое, облако лжи вперемешку с предательствами окружало его еще совсем недавно. Но свобода, которой все они тогда так дорожили, обернулась для него личными потерями.

Он развелся с женой, оставив ей роскошный дом в парковой зоне Лондона, потому что не хотел делить свою женщину со случайными мужчинами, регулярно возникающими в ее беспорядочной жизни. Да ведь и сам он в те годы не отличался святостью. Дело все в том, что технологии — самые современные технологии по добыче газа и нефти — не приходят в одиночку. Они приводят за собой иной образ жизни. Точнее сказать, даже не образ — способ. Если ты с удовольствием ешь американский ватный гамбургер, то обязательно будешь слушать уличный рэп и носить рваные, по моде, якобы презревших буржуазность бунтарей джинсы. «Ягуары», вертолеты, яхты, виллы, бриллианты, казино, бега и белый порошок, который они называли кокосом, то есть все то, чем они себя тогда быстро окружили, продиктовало Димичелу и его жене сомнительный, с точки зрения нравственности, способ существования. «Мы просто не справились с обрушившейся на нас свободой, — иронично думал про самого себя и своих приятелей Димичел, — ведь она часто приходит нагая...»

Определение «нагая» представлялось ему особенно точным. Кокос его всерьез не зацепил, — это мешало думать и принимать точные решения. Так же быстро был пройден путь сексуальных развлечений — от заказа элитных подруг по телефону до вывоза специальным авиарейсом десятков моделей на Карибы. Или — на горнолыжный курорт Куршавель. Кому как больше нравится.

Димичел заскучал от окружившего его суррогата чувств и чувственности и решил вернуться к жене. Их сыну тогда было уже двенадцать лет. Димичел действительно любил свою Лизи, хотя и женился на ней не без расчета. Лизи была единственной дочерью управляющего директора головной компании их концерна по фамилии Корецкий. Они происходили, кажется, из рода шляхтичей в каком-то, четвертом, что ли, поколении. Корецкий выставил одно условие — Димичел должен будет принять католическую веру. Димичел пошел вместе с Лизой Корецкой к молодому ксендзу, и они обо всем очень быстро договорились. Больше того, ему показалось, что католичество как вера более прогрессивно и современно, нежели обветшалое православие. Он именно так считал — обветшалое. Впрочем, как и многие его сверстники, сильно на тему вероисповедания Димичел не заморачивался.

Оказалось, что во все вместе прожитые годы его жена тоже не теряла времени даром. Именно Лизи однажды ночью после грандиозного банкета в президентском отеле шутливо предложила ему заняться свингерством, от которого торчит, оказывается, и сходит с ума вся Америка. И продвинутая Европа тоже. «Мы устали друг от друга, а теперь наши чувства обновятся», — сказала тогда Лизи.

Он согласился: обновятся.

Они прошли по коридору, застланному мягким ковром, и постучались в номер, где остановился со своей молодой женой коллега Димичела — второй вице-президент концерна, седеющий светский лев и любитель дайвинга.

«Она же тебе нравится, я видела», — лукаво улыбнувшись, сказала Лизи и подтолкнула мужа к дверям чужой спальни.

Димичел на банкете несколько раз танцевал с женой вице-президента, прижимаясь к ней всем телом. И он чувствовал, как она трепещет в открытом легком платье. Она даже пошептала ему на ухо, дескать, не сейчас и не здесь. Позже...

Вот теперь это «позже» и настало.

Предложение Лизи совпадало с его собственным желанием. Сама же Лизи нырнула в ванную комнату, где громко плескался «лев». Оказывается, они, все трое, заранее договорились о таком развитии ночного сюжета. И были уверены в том, что Димичел одобрит их яркое хобби. Оно, хобби пресыщенных жизнью людей, заключалось в том, что семейные пары по обоюдному согласию меняются партнерами. Впрочем, не на очень длительное время.

Как-то, примерно через год увлечения свингерством, Димичел поздно ночью очнулся в постели с горничной — грудастой африканкой, ее кожа пахла сладким кокосовым молоком. В то время в среде нефтяных королей и никелевых олигархов стало модным нанимать горничными и садовниками чернокожие семьи. Димичел завернулся в простыню и направился в столовую за бокалом вина. В открытые двери супружеской спальни — некогда супружеской — он увидел, как его Лизи посыпает белым порошком огромный и почти фиолетовый...

Вспоминать картинку дальше не было сил.

Да... какой-то иссиня-черный, фиолетовый цвет. Чудовищного фаллоса. Почему-то больше всего Димичела возмутило то, как садовник, муж его африканочки, грубо хватает Лизи за пышную гриву волос... Утром он сказал жене. Да, он сказал ей, что она — чудовище! На что Лизи, путаясь в полах шелкового халата, удивленно ответила, что вообще-то она всегда полагала, будто настоящее чудовище — сам он, Димичел.

Глаза у нее были мутные. Садовник уже ушел из спальни.

Без объяснения причин Димичел уволил садовника и горничную. Паскудность ситуации заключалась еще и в том, что садовник и горничная были рекомендованы тем самым светским львом, любителем дайвинга, и его почти юной женой-красавицей, с которой Дими начинал новое сексуальное приключение. Кто же мог подумать тогда, что оно так бесславно закончится. Африканцы проработали у «льва» и красавицы два года и, по всей вероятности, просто им наскучили.

Полногрудая Полин — ее звали Полин, с ударением на первом слоге, получая отступные в конверте (так было предусмотрено контрактом), испуганно вращала белками глаз. Она задала вопрос Димичелу, стараясь быть деликатной — у свингеров главный принцип — деликатность. «Сэр, — спросила она, — мы что-то делали не так? Я не понравилась вам? А вот мэм была очень довольна моим мужем. Он сам мне рассказывал. Может, вы хотите, чтобы мы поменялись местами?»

Значит, был возможен и такой вариант.

Димичел ничего не ответил своей черненькой — несмышленому дитяте природы, он так хотел про нее думать: несмышленое дитя природы. Фиолетовый фаллос и алчный рот. Его белокурой Лизи. Экая бестия, право слово. Самому садовнику он также не сказал и слова. Димичел запер жену на вилле и приставил к ней охранников. Лизи бунтовала и звонила в полицию нравов, заставляла нового садовника добывать ей кокос, а может, она пыталась проделывать с ним и другие полюбившиеся ей штучки... Дело закончилось демонстративным вскрыванием вен в бассейне. Лизи откачивали тайно — в морском госпитале. Но скандал подхватили вездесущие таблоиды. Президент корпорации пригласил Димичела к себе в кабинет и попросил оздоровить атмосферу в семье, поскольку описание их с Лизи похождений вместе с фотографиями африканца-садовника и его жены, опубликованные в желтой прессе, не добавляли положительного имиджа их компании. При разговоре присутствовал второй вице-президент, тот самый светский хлыщ, любитель подводного плаванья, который и втянул Димичела в «групповуху». Он важно кивал головой и значительно поддакивал. «Да, — говорил он,— репутация компании превыше всего!»

Разумеется, после того как Дими подал в отставку, получил свою долю и отступные, «лев» занял место первого вице-президента. Любопытно было бы узнать, вернулась ли к ним в услужение афроамериканская пара — натирать паркетные полы и опылять экзотические розы.

Впрочем, Дими не знал, опыляются ли розы?

Попросту говоря, Димичела с работы выдавили. Или — выгнали, кому как больше нравится. Ему же хотелось думать, что он покинул нефтяную компанию по нравственным соображениям. Из-за черной прислуги, мужа и жены, которых в новом времени нельзя было называть «негритосами» по причине охватившего весь мир нового угара — фанатизма политкорректности. Их надо было называть «африканцами».

Димичел развелся с женой. Он хотел забрать у нее сына. Но отец Лизи по-прежнему был влиятельным человеком, и после курса лечения в специальной клинике суд подтвердил материнские права Лизи.

Сначала Димичел много путешествовал по миру. А потом вернулся в устье Большой реки, на берег лимана — в те места, где прошло его детство и где он вырос. Здесь, неподалеку от метеостанции, управляющим которой был когда-то его отец, а мама давала уроки в единственной музыкальной школе расположенного неподалеку городка, он построил из крепкого камня высокий дом, одновременно похожий на замок и на башню. Замок всегда вызывал зависть и раздражение соседей — рыбаков и охотников, чьи семьи гнездились в полудомах-полуземлянках на склонах пологого холма. Особенно им не нравилась вертолетная площадка Димичела, устроенная прямо на крыше. Дом стоял на краю утеса, того самого, о который разбивались волны и который на всех картах морских лоций был обозначен как мыс Убиенного.

На сей счет имелась отдельная история, которая казалась ему символичной. Много лет назад местные жители, верившие в добрых и злых духов — сэвэнов, сбросили с мыса православного священника-миссионера. Священник привел в здешние места первую корову и поил молоком ребятишек аборигенов. Одна девочка умерла. Наверное, она умерла от чего-то другого. Может быть, от простуды. Но шаман стойбища обвинил в смерти своего конкурента — человека в черной рясе. Разгневанные соплеменники шамана привели безвинного на мыс и сбросили на грозные скалы. Позже пришли другие люди в рясах, и они-то и назвали печальный утес мысом Убиенного. А шамана изгнали из деревни. И он переселился в близкую тундру, на Студеные озера, переполненные сигом и хариусом. Там он и умер — в одиночестве, среди своих идолов, выструганных из чурочек.

Никто никогда не знает, думал Димичел, как люди расплатятся с тобой за достижения цивилизации, которые ты им принес, и в каком богом забытом краю ты закончишь свою жизнь. Никакой борьбы религий, похоже, не существует вовсе, просто одни с детства привыкли пить молоко, а другие — не видят в нем толка. Потому что они пьют живую кровь оленей во время забоя, едят сырое мясо и мороженую рыбу.

Как человек, воспитанный системой, Димичел был склонен к обобщениям. Для одних, полагал он, правила жизни, определенные людьми в черных рясах, заключаются в том, что им можно безбоязненно есть свинину и без меры употреблять алкоголь, но делать детей положено с одной женщиной, и, самое главное, нужно ходить в храм и бесконечно каяться в нарушении заповедей, а потом вновь грешить. А для других уготовлен целый выводок жен, правда, укрытых в паранджу с головой. Алкоголь пить нельзя, но зато можно курить кальян. При желании — с душистой травкой. Очень важно попутно ненавидеть тех, кто ест свинину. По ту и другую сторону двух запретов находятся проворные толкователи священных книг, которые умело сталкивают курильщиков кальяна с едоками свинины, именно они и приводят толпы фанатов к пропасти, которую потом называют мысом Убиенного. Если добавить фонтанирующие нефтью скважины, которые государства никак не могут поделить между собой, врезающиеся (по причине все того же дележа) в небоскребы самолеты, митинги антиглобалистов, бесконечные революции в славянских государствах, жандармские ухватки Америки и пафосные речи политиков всех стран о толерантности, а также умирающих от голода и от непознанных вирусов африканских детей, то может получиться законченная картина современного мира. А на краю мира, на мысе Убиенного, стоит его дом-башня.

Так думал Димичел.

Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что слишком грустно и слишком примитивно этими сентенциями объяснять творящиеся вокруг него безобразия. Если бы все было так просто! Однако выстроенная им схема работала как часы. Что подтверждалось событиями, за которыми он наблюдал по телевизору.

И с годами, прожитыми на мысе Убиенного, он все чаще сталкивался с примитивностью людей и подсмеивался над телепередачами, в которых министры, писатели-фантасты, политологи и философы до хрипоты спорили о путях развития человечества. «Take it easy», — часто говорил он им, сидя в теплом и удобном кресле перед телевизором, что в переводе с английского могло бы означать «Спокойно, парни, глядите на мир проще». У ног его лежала овчарка по кличке Адель.

После чтения Библии и наблюдения ночного неба в телескоп он сильно сомневался в том, что оставшаяся половина жизни у него впереди. Хотя к сорока годам он достиг всего, чего должен достичь в жизни человек его возраста. Он построил дом — и не один, даже поставил нефтяные вышки в океане, написал книгу и родил сына. Правда, пока еще не воспитал — сыну было семнадцать лет. И деревьев он тоже насадил достаточно. Целый английский сад с яблонями и грушами — в том своем первом доме, который оставил пять или уже шесть, а может, тысячу лет назад, и где жила его бывшая жена с сыном.

Устройство же нынешнего дома Димичела могло удовлетворить самый притязательный вкус. Здесь не было той вызывающей роскоши с обязательными позолотой, мрамором, лепниной, витражами в окнах и мозаикой на полах, которая присуща виллам нуворишей без роду и племени.

Дом Димичела отличался простотой, удобством, изысканностью. Подлинные картины мастеров и гобелены прошлого века, природная естественность отделочных материалов — мореный дуб, полированная сосна, карельская береза и ливанский кедр. В доме также присутствовала дорогая художественная ковка — перила лестниц, люстры в просторной столовой, бра в коридорах, каминные и балконные решетки были от итальянских мастеров. В буфетах стояло итальянское же стекло — цветные бокалы, рюмки и вазы с острова Мурано. На окнах висели английские шторы в нежных, салатного оттенка тонах, и английской же, тяжелой, в темной зелени кожи и велюра, была мебель. Некоторые детали интерьера и убранства были просто скопированы с его бывшего дома в Лондоне, который он, конечно же, когда-то любил.

В новом доме помимо столовой, веранд и спален располагались бассейн, кинозал и библиотека, она же — кабинет хозяина. Дорожки, беседки, каменные стенки и фонтаны окружавшего дом сада, а также и розарий, экзотические кусты, цветы и деревья — все было тщательно ухожено и инспектировалось Димичелом один раз в неделю. В доме работали садовник, плотник, повар, две домработницы, одна из них прачка, шофер и управляющий делами — люди, нанятые из ближнего городка. Того самого, где когда-то мать Димичела музицировала в школе.

Помимо всего прочего дом был напичкан современной аппаратурой—от домашнего кинотеатра, персональных компьютеров и спутникового телевидения до астролябии, мудреных морских приборов и телескопа, в который Димичел смотрел поздно ночью, после чтения Библии. Телескоп стоял на крыше дома, на той самой площадке, куда прилетал вертолет.

Димичел прилег на кожаный диван, взял фотографию паренька с упрямо сжатыми губами, стоящую в грубоватой деревянной рамке на тумбочке рядом с диваном, и подумал, что сын весь в него. Такой же упертый и уверенный.

Только упертые и уверенные мальчики делают жизнь с нуля. Они ставят нефтяные вышки на островных шельфах, пишут бестселлеры о влиянии нефтяных корпораций на международный терроризм, сажают сады и берут в подруги самых красивых женщин. Они возводят дома из камня в диких местах, они бесконечно играют и никогда не проигрывают.

Так думал Димичел. Такая у него была философия.

Не очень новая и не бесспорная, но он придерживался ее, потому что, как ему казалось, еще ни разу не проиграл. Во всяком случае, думал, что не проиграл, несмотря на сокрушительный крах семейного счастья. И не только семейного. Димичел отказывался признавать свое поражение в компании. Кому-то он явно мешал, если при первой же возможности, после скандалов в желтой прессе, ему предложили продать свой пакет акций и выйти из нефтяной игры. Кому? Старому распутнику и развращенцу, дряхлеющему «льву» — любителю свинга, ставшему первым вице-президентом?!

В поражении было трудно признаваться.

«Нет, — все время поправлял себя в мыслях Димичел, — я не вышел из игры, расставшись с Лизи и с шельфом. Я просто поменял правила».

У кого-то на кону золото и нефть, а у кого-то честь и заповеди. Кому что! Проблема в другом — рулетка жизни после сорока крутится все быстрее, а запасы нравственности, в отличие от залежей нефти, на игровом поле казино, похоже, нельзя замаркировать фишкой. Или вбить заявочный колышек. Во всяком случае, опытные игроки не ставят одновременно на то и на другое. Вот бензин и чистая вода, ведь они не смешиваются друг с другом. Бензин плавает на поверхности, затягивая гладь воды радужной пленкой. Красиво. Ничего не скажешь. Но из такого ручья уже не напиться. Пленка ведь не просто радужная, она радужная ядовито. К тому времени, когда он ушел из бизнеса, Димичел осознал еще одну истину: чем больше он богател, тем меньше оставалось у него настоящей жизни. Во всяком случае, он так думал.

Он лежал на диване и вспоминал обидные эпизоды своего прошлого, когда его философия победителя входила в противоречие с практикой жизни.

Одно время Димичел занялся благотворительностью. Он уже мог себе позволить делиться. Помогал целому маленькому народу на Дальнем Востоке, боги которого были выстроганы из чурочек, принесенных морем, возводить жилые коттеджи, детские сады и школы. Детей северного народа, раскосеньких и черноволосых, он отправлял учиться в соседние страны и загорать на пляжах южных морей. Дети прекрасно рисовали и пели, начинали быстро овладевать компьютером. Но и на благородном поприще очень скоро нашлись люди, которые вовлекли Дими в подозрительные фонды с теневой бухгалтерией, и их отличие от первых — примитивных и не очень нежных — накопителей капитала заключалось в том, что понятия откат, кэш и кидалово они заменили на правильное слово лоббирование. В итоге получилось, что Димичел оказался причастным к разворовыванию благотворительного фонда и едва отбился от судебного иска.

Радужная пленка бензина не только не исчезала с поверхности реки его жизни, она проникала внутрь бытия и отравляла желания. И уже тогда он начал делать ошибки. Не в бизнесе, — в жизни. Он не приехал на похороны матери. Отец погиб раньше, он утонул в лимане во время шторма. Президент компании предложил ему свой самолет, но Дими остался на шельфе, потому что запускали новую буровую, и он знал, что все равно не успеет на тихое, заросшее елями кладбище, где рядом с отцовской могилой появится еще один холмик. Владыкинское — вот как называлось кладбище, где нашли последний приют его родители, и можно было догадаться, что именно так кладбище назвали люди в черных рясах, пришедшие на мыс Убиенного. Ведь до сих пор неизвестно, что владеет человеком более — жизнь или смерть.

Однажды он не спас друга своего детства. А ведь мог спасти. Достаточно было позвонить прокурору округа и нанять столичного адвоката. Но президент концерна на закрытых совещаниях настоятельно рекомендовал им не связываться с криминалитетом. Все тот же пресловутый «имидж компании». Потом его друга, кажется, невиновного, посадили в тюрьму и забили там в беспредельной уголовной драке арматурными заточками. Когда Димичел приехал в родные места, родители парня ни в чем его не упрекнули. Но теперь они всегда проходили мимо, отвернувшись и демонстративно не здороваясь с Дими.

Потом он предал некогда любимую женщину и нашел тому оправдание в новых своих увлечениях, которые опрометчиво называл «Любовями». А когда, не найдя достойной замены, решил вернуться в семью, жизнь подкинула ему новое испытание, и он прошел его с большими потерями.

С тех пор он возненавидел фиолетовый цвет и негров. Которых уже никто не называл неграми. Их называли афроамериканцами. Но он ведь не был расистом? Он просто не мог забыть ту картинку в семейной спальне. И то, как запер свою жену в огромном доме и запретил ей появляться на людях и как она наркоманила, резала вены, а потом тихо спивалась в компании нового садовника и его жены — гувернантки.

Но сын подрастал, и его надо было воспитывать.

Вспоминать свои ошибки — дело не из легких. Еще тяжелее признавать их. Он уважал себя за то, что сумел порвать с прошлой жизнью. Но больше всего он сейчас думал о том, как избежать ошибок в будущем. Мечты о хорошем и правильном дурманят разум, даже если тебе уже за сорок и ты думаешь, что жизнь проходит. Тебе где-то далеко-далеко, на самом донышке души, кажется, что все еще поправимо, стоит только... Ведь хватило же у него сил остановиться и поставить на кон другие — правильные, как он считал, фишки. Но вот вопрос: можно ли начать новую жизнь с понедельника? Похудеть и сбросить с себя прежние одежды? Бегать по утрам трусцой вдоль кромки моря? Не нырять в постель к чужим женам? Не играть на бирже и помогать нищим и убогим?

 

Между тем сегодня утром Димичелу стоило не мечтать и предаваться философии, навеянной Библией и звездным небом, а заняться вполне конкретными делами. Позвонить в город и попросить одного из своих менеджеров, контролирующих по его поручению котировки (биржа —последняя уступка правилам прошлой жизни), встретить сына, утренним рейсом прибывающего на летние каникулы к отцу. Затем ему предстояло сделать еще один звонок — своему пилоту по имени Минигул. И заказать на три часа пополудни свой личный вертолет.

Сын давно просился с отцом на рыбалку. Димичел замыслил свозить его в таежное урочище на горной реке, в так называемый Большой каньон, чтобы ловить тайменей — огромных рыб, теряющих осторожность и бдительность во время весенне-летнего икромета.

Ловля тайменей на спиннинг с давних пор, с тех самых, когда он с геологами бродил по тундре и горам в поисках нефти, стала страстью Димичела. Их вываренные, высушенные и отлакированные головы с хищно раздвинутыми челюстями украшали стену в библиотеке Дими. А на столе у него, конечно же, лежала знаменитая повесть «Старик и море». Ее написал бородатый американец. Еще он написал про праздник, который всегда с тобой, и он считался культовым писателем целого поколения. Хемингуэй.

Бородатый папаша Хем сам ловил огромных рыб и охотился в Африке на львов. Он стал необычным писателем и даже свою повесть, которую, в общем-то, по большому счету, Димичел считал репортажем, назвал рассказом. Его звали Эрнест. И Хем все время пил виски с содовой, и герои его пили виски с содовой, и он, и его герои побеждали львов и леопардов. Пили и побеждали.

Человек — самый сильный зверь на земле. И потому он побеждает. Всегда. Даже если твой соперник — матерый лев с косматой гривой или таймень весом в сто килограммов. Или... белый порошок кокос. Или похоть, которую люди назвали свингом.

На всякий случай он заглянул в англо-русский словарь и нашел точный перевод слова swing. Словечко оказалось занятным, в различных соединениях давало разные значения. Все они каким-то непостижимым образом имели отношение к тем сексуальным забавам, которые увлекли одно время Дими и его жену. «Качаться», «качели», swing the deal — «завершить сделку» и, наконец, in full swing — «в полном разгаре». Особенно ему понравилось «завершить сделку».

Его сделка с жизнью, находящаяся в состоянии «полного разгара», завершилась. И он, нужно признать, не вышел безусловным победителем из сложившихся обстоятельств. Из бизнеса выкинули, правда — хорошо заплатили; сына отняли, разрешив два-три раза в год встречаться.

А ведь обстоятельства он побеждал всегда, победа, во что бы то ни стало, была его принципом. Значит, принципы случалось нарушать...

Пить виски с содовой Дими начал недавно, оставаясь по вечерам один в огромном и гулком доме. Только он и его собака Адель.

Именно в тот момент, когда он собирался наконец встать с дивана и выслать машину в город за сыном и за Катрин — своей последней, хотелось надеяться, любовью, она служила осветителем в местном драматическом театре и называла себя художником по свету, — в кабинет без стука вошел управляющий и занудным голосом сообщил, что, оказывается, у нас опять проблемы с аборигенами.

Оказывается, овчарка Димичела по кличке Адель задрала соседскую курицу.

И еще, он сказал, что деньгами сегодня, похоже, не откупиться.

Димичел хотел заметить, что деньгами откупаются всегда, но зануда управляющий продолжил.

— Они сейчас придут к воротам, — говорил он, — с несчастной мертвой курицей. И еще, — говорил он, — собака Адель ни в чем не виновата.

И он говорил, и говорил, и голос его, как метроном в детстве на маминых занятиях в музыкальном классе, болью отдавался в голове Димичела, становясь причиной возрастающего раздражения. Ему хотелось думать о Катрин и о сыне, о предстоящей охоте на тайменей — сильных и прекрасных рыб, а приходилось выслушивать нудные жалобы управляющего и решать, что делать с провинившейся Аделью.

— Вы лучше закажите отражатели на окна от водной пыли, — попросил управляющего Дими, брезгливо снимая очки в тонкой итальянской оправе-проволочке — по последней моде. Он положил их на тумбочку, где стояла фотография сына. — Объясните наконец, при чем здесь Адель и какая-то курица, — попросил он. — И еще объясните своим местным, что они не выживут меня с мыса Убиенного, что я скорее выкуплю с потрохами всю их несчастную деревню с полуразвалившимися домами, даже уже не домами, а хижинами, и дырявыми фелюгами, и такими же дырявыми сетями, нежели возьмусь лоббировать их интересы в муниципалитете.

История с курицей, которую задушила Адель, скорее расстроила Дими, чем развеселила. Адель была крупной немецкой овчаркой, чепрачного окраса сукой, дрессированной и благородной. Димичел любил свою собаку. Она не бегала по краю моря и не хватала пастью серебристых рыбок. И она, конечно же, не должна была откусывать голову какой-то жалкой деревенской курице, даже если курица и нарушила суверенную территорию Адели.

Димичел отдавал распоряжения насчет отправки джипа в город, подбора блесен и спиннингов для вечерней рыбалки и просил подготовить большую коробку со льдом и заменить куртку гортекс — «ну, вы знаете, ту, мою любимую» — на последнюю, камуфляжную канадку, и еще, просил Димичел, обязательно подготовьте блесны-«мыши» на ночную охоту за тайменем... В общем, пока он озадачивал своего управляющего подготовкой к таежной вылазке, Димичел думал об очень принципиальных, с его точки зрения, вещах.

 

Даже звери и домашние животные не выдерживают маргинального окружения. Они становятся частью среды. Той примитивной среды, в которую они попадают. И ведут они себя соответствующим образом — так, как принято себя вести в определенном, то есть маргинальном, социуме. Они должны откусывать наглым курицам головы, задирать ногу на колесо любого припаркованного автомобиля, даже если этот автомобиль — королевский «Роллс-Ройс», гадить на газоны, жадно хватать выброшенную волной на берег рыбку-уёк и драться за кость с дворовыми псами. А если они люди, то должны по вечерам надираться в местной пивнушке пива, обильно сдабривая его самогонкой или хреновухой — дешевой, но крепкой водкой, курить кальяны со шмалью, орать похабные песни, цапать местных бабешек за тяжело колышущиеся груди и похлопывать их по вислым ягодицам.

Примитивность своих поступков они объясняют естественностью нравов, а банальность истин, которыми живут, называют мудростью. «Take it easy» — начертано на их знаменах, а трубы трубят, и очень скоро, поддавшись соблазну легкой наживы, ты становишься новобранцем в их армии. Ты просто становишься в строй новых горлопанов. И вот уже вождь-командир на плацу, а может, и с броневичка, доносит до тебя простую истину: красоту и сложность мира, равно как и понятие собственность, говорит он, выдумали богатые, знатные и слишком грамотные люди. Может быть, кстати говоря, задиристые студенты. Или, вполне вероятно, высокомерные евреи. А уж нахрапистые банкиры — точно! Они выдумали и обосновали свою теорию для того, чтобы захватить последние не принадлежащие им богатства на Земле — нефть, газ и золото. И потому вновь собравшаяся под знамена справедливости армия, а вслед за ней и остатки обманутого человечества, не обязаны строить замки и украшать их картинами для тех, кто летает на собственных вертолетах и выходит на яхтах в море. А те, кто имеет всё, должны поделиться с теми, у кого нет ничего. То есть с рабочими, крестьянами, рыбаками и простыми бродягами, которых называют бомжами и клошарами, живущими под мостами и на свалках. Если же богатые не согласятся на передел, мы заберем у них силой то, что создано нашими руками. Да, мы, честно говоря, их ограбим! Но мы ограбим грабителей, и мы не допустим нарушения границ территории нашего личного обитания! Потому что мы — армия, и несть нам числа! Нам, собирающим пустые бутылки на перронах грязных вокзалов, нам, выходящим в лиман на рыбалку с рваными сетями, нам, с клетчатыми сумками в руках, снующим по рынкам секонд-хенда, нам, одевшим черную форму охранников офисов и банков, — нас таких полстраны! А на вилле нефтяного магната мы устроим детский санаторий. А еще лучше — мы подожжем ее! Чтобы на освободившейся площадке возвести новое здание. Мы наш, мы новый мир построим!

И вот уже кто-то из новых поборников справедливости пускает твоей вилле красного петуха. Глубокой ночью. А можно и днем — не обязательно ведь в темноте. Любимая забава революционеров всего мира — мочиться в мурановские вазы, кромсать ножами картины мастеров, гадить на паркетные полы, насиловать жен владельцев дворцов, брать в топоры их челядь и с вилами идти дальше — уже на власть, по дороге поджигая и грабя поместья и замки...

Вот как думал Димичел. Все так знакомо. И таким образом все случалось уже не раз. Дими покачал головой. Может, он излишне драматизирует? Подумаешь, овчарка откусила голову курице...

 

Димичел сделал усилие над собой и еще раз глянул в окно. «Take it easy». Иначе и тебе откусят голову. Как той несчастной курице.

У высоких кованых ворот, которые открывались автоматически, его уже ждали. И он увидел их издалека. Два старых рыбака с лицами, словно вырезанными из коричневого камня, и в резиновых тапках-вьетнамках на босу ногу, скуластая женщина в черной косынке с окровавленной курицей в руках и молодчик в джинсовом костюме, которого Дими отлично знал. Молодчик представлял профсоюз рыбаков и рыбообработчиков. Было хорошо слышно, как молодчик разглагольствует, размахивая руками. Он разглагольствовал именно так, как и предполагал Димичел. Демагог.

— Они захватывают наши земли, наши поля и наши тони для сетей. Нам скоро негде будет рыбачить. Они презирают нашу веру и молятся своим богам.

Вот именно. Своим богам.

«Хорошая вера», — усмехнулся Димичел. Тот поп, с мыса Убиенного, так и не доделал свое христианское дело, правда, молоко они пьют, но деревянных божков-сэвэнов по-прежнему хранят в чуланах. И абсолютная чушь — неизвестно когда и как появившиеся в их домах кальяны! Ну почему кальяны и крест? По всей вероятности, в начале ушедшего века в деревню заглядывал не только священник, но и мулла?

Истоки местной веры давно интересовали Димичела и сильно забавляли его, потому что гремучая смесь ортодоксального православия, чуть ли не старообрядчества, с примитивным мусульманством здешнего населения озадачила бы любого богослова. Он даже купил Коран и принялся читать и его. Библия и Коран. Честно говоря, большой разницы он не заметил.

А ведь еще в местных верованиях присутствовали мистика, оккультизм и шаманизм в каком-то искаженном, явно исковерканном временами и обычаями виде.

Профсоюзник между тем размахивал руками так, словно репетировал выступление перед толпой на митинге в защиту рабочих прав. И разглагольствовал.

— Сначала они нападают на наших куриц... (Женщина, поправив сбившуюся косынку, высоко подняла над головой свое окровавленное знамя — безголовую курицу.) А потом они развращают наших детей и жен! Уже почти орал молодчик. Они захватили и ограбили полстраны, понастроили себе замков, они тайно поддерживают экстремистов, а потом обвиняют нас в терроризме!

И тут Димичел вышел за ворота. И первое, что он сделал, — извинился перед пожилой скуластой женщиной за причиненный не по его, вы же понимаете, воле урон, предложил разумно компенсировать потерю. Потом он за руку поздоровался с каждым из рыбаков и попросил деятеля рабочего движения об отдельной встрече в их профсоюзном комитете.

Молодчик скривился.

— Может быть, мы пройдем к вам за ворота, вы же знаете, у нашего профсоюза в поселке нет даже жалкой конторки.

Но Дими был тверд и незваных гостей в дом не пригласил. Он только сказал профсоюзнику, что готов обсуждать вопрос приобретения за разумную цену комнаты-офиса для их комитета. Потом он взял из рук женщины задранную собакой курицу, в карман ее фартука сунул купюру, добавив, что суммы будет вполне достаточно. Вновь пожал рыбакам руки, пригласив их через пару деньков заглянуть в местный бар на рюмку крепкого. Но рыбаки покивали — в том смысле, что самогонку они не пьют, они всю жизнь курят кальяны. О, опять ваши несуразные кальяны! Дими тоже согласно кивнул: ну хорошо, тогда покурим кальяны, и в конце беседы, которую он считал исчерпанной, Димичел добавил, что пес — нарушитель конвенции — будет наказан.

Делегация обиженных удалилась. Деньги вновь сработали безотказно. Димичел удовлетворенно хмыкнул.

Однако слово свое он решил сдержать. Не ради людей, но ради сохранения благородства своей собаки. Среди маргиналов можно выстоять и не опуститься до их уровня самому, противопоставив уродливой среде дисциплину, культуру и волю.

Когда он вошел в вольер, куда управляющий предупредительно загнал виновницу инцидента, Адель посмотрела на Дими виноватыми глазами и, словно провинившаяся школьница, опустила голову.

Дими держал в руке жалкий комок окровавленных перьев. Потом он, брезгливо оттопырив нижнюю губу, сказал:

— Какая же ты сука, Адель! — и со всего размаху ударил овчарку обезглавленной курицей.

Волна непонятной ненависти, даже не к собаке, а к кому-то или к чему-то поднималась в нем. Может, к джинсовому ублюдку из профсоюзов. Не защитнику рабочих прав, а обыкновенному вымогателю и провокатору, который много о себе воображает, мнит себя новым вождем и выстраивает намеки про развращение жен и детей.

Дими твердо знал, что так надо было сделать — наказать провинившуюся собаку. Справедливости наказания, еще в детстве, учил его отец — опытный, в свободное от метеозанятий время, рыбак и охотник.

Димичел проводил урок возмездия за прегрешения домашнего зверя перед человеком. И приговаривал: «Какая же ты, Адель, сука!»

Овчарка прятала голову в лапах и жалостливо скулила. Но Дими продолжал бить собаку по голове и в конце концов не в силах больше сдерживать гнева, душившего его, стал тыкать курицей в морду Адели.

Адель подняла голову и глухо зарычала на хозяина.

— Ах ты, гадина какая, — сказал Дими, — еще и рычишь, а ведь ничем от них не отличаешься, так и норовите нагадить на паркет и урвать бесплатный кусок, тебя надо выгнать на помойку!

Так он сказал и нанес последний удар овчарке по голове — самый сильный, размахнувшись настолько, насколько позволяла рука.

В следующую секунду Адель стремительно кинулась на хозяина. Инстинктивно защищаясь, Димичел выбросил свободную руку вперед.

Из ранок, двух аккуратных дырочек на его правой ладони, оставленных клыками у большого пальца, брызнула кровь.

Наверное, там много кровеносных сосудов, подумал Дими, иначе чего бы кровь брызгала таким фонтаном?

Он зажал рану носовым платком, вернулся в кабинет на втором этаже и налил в стакан виски.

Адель, некрасиво сгорбившись, осталась стоять в углу вольера.

Она опустила морду.

 

2

Тайму было сто лет. А может, ему было двести.

Рыбы живут дольше людей. Если люди не поймают их в сети и не разрежут брюхо, добывая придуманное для себя лакомство — икру. Придуманное, потому что икра, в своем первозданном, природой определенном, смысле, не предназначается для питания. Она предназначается для продления рода. Из икринок вылупляются мальки, они скатываются в океан и возвращаются назад серебристыми рыбами. Было бы странно, если бы люди пожирали семя друг друга, предварительно посолив его до нужной кондиции и закатав в консервные банки.

Рыбы из рода Тайма могли прожить и тысячу лет. И Тайм знал, что впереди у него — вечность. И он никого и ничего не боялся.

Тело Тайма было упругим и сильным. Коричневое со спины, оно заканчивалось красно-оранжевым хвостом. Бока Тайма украшали серебристо-черные пятна, по линиям напоминающие кресты. И когда он проплывал по солнечным плесам, кресты бликовали в почти хрустальной воде горной реки. Тайм был самой красивой рыбой на речном пределе.

Правда, его левую жаберную крышку портил глубокий шрам. Много лет назад сюда пришел человек. Тройным крючком и стальной блесной, замаскированной под рыбку, он зацепил Тайма на глубине и поволок к берегу. Боль была невыносимой. И Тайм запомнил ее.

В тот раз леска оборвалась, а блесна просто выболела вместе с хрящами и однажды отвалилась, упав на дно. На жаберной крышке Тайма образовался глубокий рубец. Постепенно он зарос, но Тайм теперь был меченым.

Из глубокой зимовальной ямы Тайм, медленно работая сильным хвостом, выплывал на главный поток реки. В скалистом каньоне река делала крутой изгиб. Другое течение, огибающее материковый берег, вырывалось из-под скалы. В месте слияния двух рукавов закипала пена. Здесь, в галстуке двух проток, образующихся во время весеннего паводка, играла, выпрыгивая из воды, речная молодь.

Потом река словно спотыкалась о невидимый каменный порог, и стремительный бег ее перерастал в плавное течение. С двух сторон реку зажимали каменные откосы. Длинный плес, глубокая яма с водоворотами у скального прижима и долгая коса — любимое место весенней охоты Тайма. Люди называли это таежное урочище Большим каньоном. Они прилетали сюда на вертолетах, потому что коса была удобной площадкой, ставили палатки и доставали из туб-чехлов спиннинги.

Наступило время, когда река наконец-то очистилась ото льда. Огромные деревья, снесенные ледоходом, разметало по косам. Там, где бешеный паводок подмыл берега, образовались заломы и заводи. Особенно хороши были ямы у скальных отвесов — чистые и глубокие, они словно гигантские насосы реки втягивали в себя с пенного галстука мелкого сига и хариуса. Можно было встать на границе течения и каменного обрыва и охотиться.

Только такая сильная рыба, как Тайм, могла позволить себе часами стоять на каменном пределе, борясь с течением. Тайм широко открывал пасть, и мелочь, выброшенная потоком в яму, сама становилась его добычей. Казалось, что Тайм процеживает реку через себя. Да так оно и было. Потому что на реке Кантор не было рыбы сильнее Тайма. Никто не мог нарушить границ его владений.

 

Люди придумали им название. Hucho taimen — вот как они их называли. Из семейства лососевых. Научная классификация тайменей была такой: «Царство — животные; тип — хордовые; класс — лучеперые рыбы; отряд — лососеобразные; семейство — лососевые; род — таймени».

Хордовым рыбам люди определили подцарство, оно называлось подцарством эуметазоев, и, в свою очередь, в нем выделялись подтипы. Подтип головохордовых иначе назывался цефалохордовым, а подтип оболочников делился на асцидии, огнетелки, или пиросомы, сальпы, бочоночники и аппендикулярии.

Особенно вкусным людям казалось определение «аппендикулярии». Впрочем, огнетелки тоже было ничего. Жаль только, что сами слова-термины нельзя было съесть, зато рыбу люди охотно ловили, и занятие рыболовством стало одним из древнейших промыслов человека на Земле. Многие, окружавшие Христа, были рыбаками.

Лучеперых люди разделили на ганоидных и костистых, и очень быстро узнали, что первые лучеперые рыбы появились около 350 миллионов лет назад, в конце девонского периода. Лучеперые обладали ганоидной чешуей. На смену им, около двухсот миллионов лет назад, пришли костистые рыбы.

И уж совсем несложно, показалось людям, костистых рыб, иначе — телеостеев, поделить на клюпеоидных, араваноидных, ангвиллоидных, циприноидных, атериноидных, параперкоидных, перкоидных и, в конце концов, батрахоидных.

Подотряды напросились впоне логично, как бы сами собой: тарпонообразные, гоноринхообразные, миктофообразные, араванообразные, клюворылообразные, мешкоротообразные

спиношипообразные, сарганообразные, атеринообразные, перкопсообразные, бериксообразные, китовиднообразные, солнечникообразные, опахообразные, колюшкообразные, слитножаберникообразные, скорпенообразные, иглобрюхообразные, присоскобрюхообразные, удильщикообразные. В одних только перкоидных насчитывалось одиннадцать отрядов.

А ведь были еще угре-, сельде-, треско-, сомо-, окуне-, лососе-, камбало-, корюшко- и кефалеобразные! Их со счетов никак нельзя было сбросить. Потому что они регулярно попадали в сети.

Сами люди, еще с древних времен, не хотели жить просто. Они придумывали схемы и классифицировали мир. И рыб загнали в схему, словно в рыболовную сеть с мелкой ячеей.

А на самом-то деле его звали просто — Тайм. Время.

А ее — Таймой. И она плыла где-то рядом, может быть, у верхнего переката. И он все время чувствовал ее присутствие, потому что в зимовальной яме они стояли бок о бок. И еще потому, что рыбы умеют слышать, видеть и чувствуют колебание воды на многие десятки километров.

А на той самой пенной стрелке, где кормилась молодь, сейчас резвился их Тайми. Ему было уже пять лет. И ему нравилось стремительно проходить вдоль каменного обрыва, распугивая рыб помельче и послабее. Тайми, живущий в реке сам по себе, всегда помнил, что рядом, на границе ямы, стоят Тайма и Тайм, готовые прийти к нему на помощь.

Тайми еще не был хищником. В полном смысле слова. Он кормился личинками ручейников и веснянок, но вкус мальков, которых он изредка хватал на мелководье, нравился ему все больше, и он уже не хотел есть одних только насекомых.

 

По правде говоря, сам Тайм был сыт. Двух самок горбуши, наполненных мелкой, но жирной икрой, он перехватил ночью на нижнем перекате. Тайм жил по законам природы, где сильный всегда побеждает слабого. Горбуша шла на нерест — к верхним теркам глухого урочища. Тайм поднимался туда не однажды.

Терками назывались места икромета лососевых. Ближе к осени терки обретали некую таинственность. Темно-зеленая вода здесь застаивалась под берегами, в заводях — в начале сентября уже плавал желтый лист. И пахло тленом. Горбатые лососи бесконечно кружили по заводям, охраняя оплодотворенную икру. Они должны были умереть здесь, и многие умирали. Перед смертью лососи приобретали экзотическую раскраску. Оранжевые, красные и фиолетовые полосы украшали их уже вялые и обескровленные к той поре тела. На спинах лососей вырастал горб, а нижняя челюсть, щерясь желтыми зубами, воинственно выдвигалась вперед. Но то была только видимость угрозы. Лососи, охраняя свое будущее потомство, отпугивали только прожорливую речную мелочь и птиц, прилетавших на терки клевать оплодотворенную икру. Хищники крупнее, приходящие из тайги — лиса, енот, росомаха — спокойно добывали себе здесь пропитание.

Обессиленные лососи навсегда засыпали у ямок, где из икринок, присыпанных илом и мелкой галькой, должны были появиться мальки. Тушки мертвых рыб плавали на поверхности заводей, цепляясь за подмытые водой коряги и кочки у берега, устилали галечники кос. И тогда появлялись медведи. И они жрали замор.

Тайм жил по законам природы. Он мог бы хватать обессиленных рыб, сколько захочется. Но закон, по которому он жил в реке, был прост: только сильный может позволить себе брать столько, сколько нужно для жизни. Не больше. Потому что и сегодня, и завтра, и через тысячу лет он добудет себе все, необходимое для того, чтобы часами стоять на каменном пределе, преодолевая течение реки.

Тайм уплывал с терок в свои глубокие, с чистой водой ямы. Таймени не могут жить в мутной воде. И они не питаются падалью.

Тайм проплыл вдоль каменного уступа и повернул к верхнему перекату. И он увидел Тайму. Красиво шевеля плавниками, словно оглаживая свое желто-серебристое тело, она направлялась к Тайму. Наступало время бережного плаванья друг подле друга, то есть время любовных игр и икромета. Рыбы из породы Тайма собирались на весенний нерест. Обычно так случалось в мае, сразу после ледохода. Но иногда нерест мог продлиться до конца июня.

Впрочем, слово «нерест» тоже придумали люди. Они даже подсчитали количество икринок, которое Тайм должен оплодотворять. Это какое-то невероятное количество — сорок тысяч! Но если из тысяч вырастет хотя бы еще один Тайми, род Тайма сохранит свою жизнь на реке.

Время нереста на реке называлось Таймери. И оно включало в себя многое, что до сих пор хранилось в таинстве зачатия новой жизни. От прыжков-пируэтов самок на перекатах до молочного облака самца, накрывающего желтооранжевую поляну икринок.

Тайм развернулся, проплывая вдоль каменных полок, уходящих ступенями под скалу, и здесь вновь, уже в который раз, заметил на дне блесну. Ту самую, которая когда-то причинила ему столько боли.

 

За долгие годы блесна, зацепившись крючком в расщелине, поблекла и «заилилась», то есть обросла речной тиной. Но один ее краешек, который терся о камень, по-прежнему оставался светлым и бликовал в луче солнца.

Тогда тот человек, который пришел в урочище и обманул Тайма, никак не мог справиться с молодой, но уже очень сильной рыбой. Человек стоял на каменном уступе и изо всех сил крутил катушку спиннинга. Удилище спиннинга согнулось в дугу от сопротивления и мощных ударов Тайма хвостом по воде. Кажется, в те времена еще не было таких спиннингов и катушек, которые выдерживали бы предельные нагрузки. А может быть, сам человек был рыбаком неопытным. Или наоборот — очень хитрым. Он то подводил рыбу к берегу, то вновь отпускал ее на глубину. Можно было подумать, что человек мучает свою жертву. Он заставляет рыбу устать, вымотаться, наглотаться воздуха и потратить последние силы. Чтобы затем спокойно вытянуть добычу на берег.

Когда до каменного уступа, на котором стоял человек, оставалось совсем немного, Тайм неожиданно для рыбака устремился в яму под скалой. Леска зазвенела над перекатом и заскрипела в воде: «Пиу-пиу!» Катушка затрещала в руках человека. Тайму удалось поднырнуть под каменную полку. Край уступа оказался острым, с неровными скальными зазубринами. И леска перетерлась о край скалы.

Оставшаяся на нижней челюсти блесна мешала движению и охоте. Тайм прикасался железкой к осклизлым камням, пытаясь избавиться от боли. Он зарывался головой в мелкий галечник вдоль пологих, а иногда и обрывистых кос. Он разгонялся снарядом и стремительно проходил вдоль гранитных стен, пытаясь трением, на ходу, вырвать блесну. Но крючок-тройник крепко засел в челюсти Тайма.

Прошел, наверное, год. Река снова избавилась от льда. А Тайм за зиму избавился от блесны. Она отпала вместе с хрящами и нежными тканями, прикрывающими жабры. Блесна упала в каменную щель, навсегда зацепившись за гранит стальным крючком.

Блесна на дне реки, от которой Тайм освободился, стала для него знаком новой жизни. Зимой, подо льдом, блесну не было видно. Но как только весенний паводок ломал ледяной панцирь реки, унося рогатые коряги и отполированные стволы, как только вода избавлялась от черного цвета мутных ручьев, бегущих со склонов сопок, кусок железа на дне начинал пускать солнечные зайчики. Пятнышко света пробивало толщу глубокого в том месте омута. Лучик отраженного солнца доходил до самой глади долгого плеса. Так возникал знак того, что время Таймери наступило.

Тайма коснулась плавником мощного тела самца. И она первой пошла вверх по течению. Тайм всегда разрешал ей первой идти на икромет.

 

3

Дими сделал первый крупный глоток.

Теперь ему надо было обработать рану и убить Адель.

Собака, напавшая на хозяина, не имеет права на жизнь. Таков закон природы. Руку дающего не кусают. В схватке со зверем, в самый опасный момент, такая собака может предать человека. Она может напасть на него со спины, когда человек будет стоять лицом к зверю.

Отец сказал Димичелу, что собаку нужно наказывать за прегрешения перед человеком. И он запомнил закон сильных людей, выходящих один на один с хищником. Запомнил его потому, что детство Дими тогда уже заканчивалось и начиналось отрочество. На границе детства и отрочества память человека становится отчетливей. Она почти такая же острая, как на границе старости и смерти. Димичел, правда, редко охотился. Он больше рыбачил. Но закон надо было исполнить в любом случае. Иначе нарушится порядок жизни.

Димичел смочил платок в стакане с виски и протер рану. С тыльной стороны ладони, у большого пальца, были видны следы клыков Адели, но они уже не кровоточили. На верхней стороне следов от зубов овчарки не осталось, но рука заплыла бордово-фиолетовым синяком. Адель — сильная собака, но насквозь ладонь она не прокусила. «Наверное, она пожалела меня», — подумал Димичел.

И в момент, когда он так хорошо подумал о своей собаке, раздался телефонный звоночек — так Димичел называл странный физический эффект, который с некоторых пор стал беспокоить его, Димичелово, сердце.

Если в левый нагрудный карман рубашки положить мобильный телефон и опцию «стили оповещения» поставить на «вибро-вызов», то некое дрожание будет возникать в районе вашего сердца всякий раз, когда вам кто-то позвонит. Если же телефон убрать из кармана, то ни о каком дрожании не может быть и речи. Вполне логично. Но в том-то и дело, что вибрация, похожая на телефонную, абсолютно немотивированно звучала в его сердце без всякого присутствия аппарата в нагрудном кармане. Димичел пытался высчитать причины и периоды возникновения странного дрожания. Но ничего вразумительного, объясняющего этот эффект, придумать не мог. Сегодня звонок был слабым, и он не повторился.

Димичел допил виски и позвонил в город знакомому врачу. Он сказал, что его укусила собака, и она была не бродячей, просто — домашняя собака, хотя и укусила достаточно сильно. Тварь этакая!

— И, — спросил он врача, — надо ли делать укол от столбняка или бешенства?

Врач помолчал несколько секунд, наверное, он соображал, какой пес мог укусить олигарха, сидящего в каменной башне, отчетливо почмокал губами — врач был старый человек, а потом сказал, что рану нужно обработать спиртом, перевязать, а уколы, ворчливо сказал он и уточнил — от бешенства — надо делать обязательно, какой домашней не была бы ваша несчастная собака.

— А почему она несчастная? — удивился Дими.

Сердце у него опять нехорошо задрожало, потому что он всегда догадывался об особой проницательности старого лекаря, который, наверное, вычислил Адель, поскольку бывал в доме на мысе Убиенного.

— Я представляю, что вы сделали с собакой, — сказал доктор.

Можно было понять, что он быстренько высчитал не только собаку, но и ее хозяина.

— Еще не сделал, — поправил Дими. И сухо попросил доктора приехать к нему на виллу, чтобы правильно обработать и перевязать рану, а также сделать укол. — Ваши хлопоты будут хорошо оплачены, — сказал Димичел. — И еще я хотел бы рассказать вам о своем сердце.

— А что вы хотите мне рассказать о вашем сердце? — спросил доктор.

Димичел коротко рассказал о «телефонных звонках» — без деталей.

— Похоже, у вас аритмия, — сказал доктор. — Надо сделать электрокардиограмму и хорошо бы вам отдохнуть. В вас накопилась усталость. Не обязательно физическая. Ну хорошо, так и быть — сейчас приеду, и я послушаю ваше сердце.

В телефонную трубку было хорошо слышно, как он вздохнул.

Доктор ехать, на самом деле, не очень хотел — у него были посетители, но, по-стариковски ворча, шаркая ногами и пришептывая, он стал собирать медицинский чемоданчик. Он не возражал, потому что знал: молодой (во всяком случае, молодой для него) человек в очках с мыса Убиенного заплатит ему за один визит столько, сколько он получает за месяц от крестьян и рыбаков, приходящих к нему с расстройством живота, запоями или воспалением десен — от бесконечных простуд и дурного питания.

Доктор сел в старенькую машину-японку с правым рулем и по хорошей дороге — ее тоже проложили до города строители, нанятые Димичелом, — покатил на мыс, вдающийся острым углом в лиман. Из города мыс Убиенного был хорошо виден, но ехать до него нужно было не менее получаса.

Дими налил вторую порцию виски, выпил и достал из шкафа-сейфа, вмонтированного в стену, шестизарядный бельгийский карабин. Обоймы лежали отдельно — в сейфе-чемоданчике «Протектор».

Дими стрелял хорошо, он, изредка, ходил на медвежью, волчью и лисью охоту, но, по правде говоря, стрелять не любил. Больше всего он любил спиннинговую рыбалку на горных реках. Но в той среде людей, где он обитал долгое время и где его принимали за своего, принято было охотиться — у всех были дорогие коллекционные ружья. Димичел старался соответствовать правилам, когда-то не им придуманным и установленным.

— Значит, надо ее убить, — вслух произнес Дими. — Вот и доктор понял, что нужно делать с собакой, укусившей своего хозяина.

Обойма с патронами, вставляемая в карабин, сухо щелкнула.

Он хотел выпить третью порцию виски. Но не стал, подумав, что рука может дрогнуть. Еще он подумал, что это надо сделать побыстрее, потому что совсем скоро приедут из города Катрин, сын и доктор, и не очень-то удобно при них стрелять в собаку.

Он небрежно, как в фильмах про ковбоев, вскинул карабин на плечо и спустился со второго этажа. В подсобной комнате-сушилке, расположенной рядом с котлом, обогревающим дом, он, явно не торопясь, переоделся в другую куртку. Потому что управляющий уже выполнил его просьбу. Вместо любимой одежды, сшитой из водонепроницаемой ткани гортекс, Дими надел новую — так называемую канадку, которую ему настоятельно рекомендовали в магазине охотничьих и рыболовных товаров.

— Ну-ну, посмотрим, — вновь, кажется, вслух, как будто по-прежнему убеждал сам себя все-таки испробовать хваленую продавцами одежду, произнес Димичел.

А может бьггь, он имел в виду вовсе даже не куртку, а что-то другое. Например, оставлял для себя некий зазор, чтобы прийти посмотреть на провинившуюся собаку и только потом принять окончательное решение: убивать ее, мерзавку, или оставить в живых.

Он протер замшевой салфеткой очки, на голову надел бейсболку с длинным козырьком. Стрелять он привык именно так: в охотничьем камуфляже, напоминающем армейскую амуницию. После университета Димичел два года служил офицером в разведке десантного батальона. А бейсболка совсем не мешала целиться, если ее повернуть козырьком назад. И, если нужно, она всегда прикрывала глаза от солнца.

Хотя какое солнце может быть в вольере, подумал Дими, там не может быть никакого солнца, потому что вольер сделан с нависающим тентом. И вообще он длинный, вольер. Он скорее галерея, которая тянется вдоль всего забора, и нужно перекрыть ход, чтобы она не бегала от меня по всему периметру. Все-таки она большая предательница. Его любимая собака по кличке Адель.

Решение было принято. Его надо было выполнять. Димичел редко отменял свои решения. Да практически он никогда их и не отменял, потому что сомневающиеся люди раздражают. Они становятся суетливыми. И они проигрывают в рулетку и промахиваются на охоте в самый неподходящий момент.

Димичел потер ладонью о ладонь. Руки были влажноватыми. Димичел поймал себя на мысли, что ему на самом деле не очень-то и хочется делать это. Но он сказал себе, что воспоминания о прошлом расслабляют волю. Одна из любимых поговорок Дими. И он вошел в вольер.

Посмотрим, подумал он еще раз. Мы еще посмотрим. Все-таки сомнения одолевали его. Он старался гнать их прочь. Адель была единственным живым существом в большом и, несмотря на огромное количество мебели и картин, пустом доме. Долгие вечера они сидели вместе у камина. Человек и собака. Сейчас Димичел волновался и даже не замечал произносимых слов. Ему казалось, что он размышляет молча, про себя, но на самом деле всё происходило не так. Его мысли вдруг начинали звучать вслух, а может, алкоголь делал свое дело, и теперь, когда он шел к вольеру, поток сознания прорывался, словно ручей из-под таежной коряги. Так бывало с ним на охоте. А может, так случилось еще и потому, что, оставшись один на один с собакой, Димичел часто разговаривал с Аделью. Ему казалось, что овчарка внимательно слушает и понимает его. Если бы рядом с ним сейчас находился посторонний человек (да хотя бы тот же управляющий), он не смог бы разобрать, где хозяин бормочет вслух, а где он просто думает...

Адель не собиралась убегать от хозяина. Она лежала в углу, положив крупную голову на вытянутые лапы.

«Какие у нее мощные лапы, — подумал Дими, — такие лапы совсем не предназначены для того, чтобы душить кур. Они предназначены для того, чтобы гнать зверя, а потом прыгать ему на загривок. На загривок зверя, а не хозяина». А может, он говорил вслух. Адель повела ушами.

Димичел вошел в вольер, аккуратно притворив за собой дверь, сделанную из крупной металлической сетки, Адель подняла голову и посмотрела на хозяина. Адель была умной собакой. Димичел мог отдать руку на отсечение — она уже все знала, смотрела виновато и даже отводила глаза.

— Какая же ты сука, Адель, — сказал Дими, и снял карабин с плеча.

И щелкнул предохранителем.

Мало того что ты связалась с какой-то несчастной курицей, говорил он, ты еще осмелилась напасть на меня, своего хозяина, который кормил тебя со своей руки вот с такого возраста. И он показал перевязанной ладонью, какой была Адель, когда ее щенком привели в его дом. Расстояние от ладони до пола вольера было не больше двадцати сантиметров. Дими даже пришлось наклониться, поставив карабин прикладом на дощатый пол, чтобы обозначить беззащитность того щенка овчарки, какой была Адель пять лет назад, когда местные пограничники за ящик пива отдали ее Димичелу.

Со стороны можно было подумать, что поджарый и стройный и действительно еще достаточно молодой человек, правда, с седыми висками, уговаривает сам себя что-то сделать и заранее оправдывается перед окружающими его людьми за нечто проделанное им.

Но вокруг — и на дворе, у вольера, и в самом вольере — не было ни души. Получалось, что все он говорил для себя и для своей собаки, которую собирался убить.

«Зачем я себя уговариваю», — подумал Дими.

И еще он вдруг вспомнил о том, что матерые уголовники, перед тем как выстрелить из пистолета в человека или нанести ему удар ножом, сознательно распаляют себя, чтобы легче, с необходимым в таких случаях куражом совершить убийство. Он про это читал в какой-то книге или видел в кино. И уже почти забыл о поразившем его тогда факте. А сейчас вот почему-то вспомнил.

Он также вспомнил, что эскимосы и чукчи в северных поселках, где ему довелось работать, разведывая нефть, самым большим человеческим грехом считают убийство собаки.

Почему-то все это сейчас вспомнилось.

Адель уже сидела, строго и тревожно вглядываясь в лицо хозяина и прислушиваясь к его словам.

Димичел передернул затвор, загоняя патрон в ствол карабина, и вскинул оружие к плечу, широко расставляя ноги, чтобы приобрести необходимую в таких случаях устойчивость для стрельбы.

В следующий момент Дими содрогнулся. Он почувствовал, как холодные струйки пота поползли по его спине.

Адель, сидящая метрах в десяти от хозяина, в самом дальнем углу вольера, распласталась на брюхе. И медленно поползла к ногам Димичела.

Было видно, как подрагивала черно-палевая шерсть на ее холке. Задние лапы Адели волочились по доскам. Она скулила даже не жалостливо, а как-то по-детски, словно всхлипывала, и ползла с помощью передних лап, низко опустив голову и в то же время стараясь глазами поймать взгляд человека, который собирался стрелять в нее. Когти передних лап царапали доски, и если бы не когти, то возникало бы полное ощущение, что к ногам Димичела ползет человек. И даже не человек, а скорее подросток. И он просит пощады.

Адель просила хозяина не убивать ее. Адель просила пощады.

Тяжелый спазм, какой-то комок или сгусток горячего воздуха, а может, оборвавшиеся нервы, подкатил к горлу Димичела. Он явственно ощутил во рту запах крови. И он опустил карабин. Дими вспомнил, как Адель любила его и какой верной она была собакой. Он просто не мог не вспомнить. А может быть, он думал об этом постоянно, пока собирался убить ее.

Неужели воспоминания о прошлом действительно расслабляют волю человека?

Управляющий рассказывал ему, что Адель начинала скулить и взвизгивать, и метаться по вольеру, когда Димичел возвращался из города на своем «Ленд-Ровере». Она могла распознать звук дизельного двигателя его автомобиля за добрых два десятка километров. А может, она просто чувствовала приближение хозяина по каким-то другим признакам, например по запаху. Говорят, что собаки обладают таким предчувствием. Адель лаяла, прыгала на сетку, ее выпускали из вольера, и она садилась у ворот, и ждала столько, сколько было нужно для того, чтобы хозяин вернулся домой.

Если Димичел уезжал надолго, то первые два дня собака отказывалась принимать пищу. Она лежала часами, уронив голову на лапы и не обращая внимания на суету людей вокруг. Наконец Адель выпускали из вольера, и она тут же поднималась на второй этаж, в кабинет Дими. Она находила его свитер, рубашку или брюки, в конце концов, ее устраивали даже его домашние мягкие туфли. Она ложилась рядом и грозным рыком предупреждала каждого, кто пытался отобрать у нее вещь или сманить вниз, на кормежку. Наконец она успокаивалась, начинала есть и гулять по участку, но за сутки до возвращения Димичела вновь садилась у ворот.

Самой большой наградой для собаки был момент, когда хозяин пускал ее в свою спальню. Адель никогда не прыгала на постель, но устраивалась на коврике у кровати, обязательно — в ногах. Так она охраняла сон Дими. В любое время, ночью ли, ранним утром, когда он просыпался и вставал, Адель вскакивала и замирала статуэткой, и внимательно, одними глазами, следила за каждым жестом и движением Дими, готовая выполнить любое его пожелание, а не только приказ.

Когда Катрин, любимая Димичела, оставалась на ночь в доме, хозяин выпроваживал собаку из спальни. Она почти не ревновала его к красивой женщине с распущенными черными волосами. Но всегда ложилась у закрытых дверей, с обратной стороны, и уже никто не мог потревожить покой хозяина и его женщины. Если Катрин начинала постанывать и кричать, а такое с ней, конечно же, случалось, собака настораживалась и удваивала свою бдительность, словно понимала, что в такие моменты и подавно никто не может приблизиться к спальне. Сама Адель уже познала материнство. Своих первых трех щенков она принесла весной прошлого года, и теперь они стали собаками-подростками, и жили у надежных людей.

Воспоминания, достаточно быстро, промелькнули в сознании Дими. Он окончательно понял, что не сможет убить свою собаку. Он вспомнил еще и о том, как она спасла его, провалившегося под весенний лед, на протоке Кантор.

Димичел опустил карабин и протянул руку к голове Адели. Он хотел, в знак примирения, погладить ее. Но жест оказался неловким — резким и угрожающим. Собака его движение поняла по-своему.

Адель вскинулась на задние лапы и сделала прыжок, зависнув над Димичелом. Он понял, что сейчас собака собьет его с ног и растерзает.

Интуитивно он отшатнулся назад, неловко пристукнув прикладом карабина о дощатый пол вольера. Раздался выстрел. Карабин стоял у ноги Димичела почти вертикально, а перевести его на предохранитель он просто не успел. Или не догадался. Боек сработал. При лучшем исходе, пуля могла попасть в живот собаки, но она размозжила ей голову. Осколки костей, кровь и вышибленные мозги забрызгали стенку вольера. Капли крови и мозга запачкали также полы его новой куртки. Димичела замутило, как же так — я ведь не убивал ее, почему карабин выстрелил... Спазм готов был вырваться из горла, он, пятясь задом и с ужасом глядя на поверженное тело собаки, выскочил из вольера. И уже бежали на звук выстрела старик-садовник и управляющий.

У старика-садовника тряслись губы. Он дружил с Аделью. Они каждый день устраивали шутливую возню на газонах, нападая друг на друга.

— Вы что же себе позволяете, — сказал садовник, глядя на кровавую лужу, расползающуюся по полу вольера, и на распластанное тело собаки. — У него тряслись уже и руки, когда он открывал дверь вольера. — Вы думаете, что вам позволено все, вам позволено убивать собак на глазах у людей, — приговаривал садовник, садясь на корточки перед Аделью, — а в следующий раз вы захотите пристрелить кого-нибудь другого...

— Я не хотел убивать Адель... Вернее, сначала я хотел ее убить. Собака напала на меня, — сухо сказал Димичел и показал перевязанную руку. Он уже справился со своим отчаянием. — Я пришел мириться, и она напала на меня вторично — уже в вольере. Карабин выстрелил произвольно, от удара приклада о пол... Вы лучше возьмите «кёрхер» и помойте вольер!

— Хорошенькое дельце — пришел мириться с карабином, — возразил старик. Он уже почти плакал.

— Собаку, которая нападает на хозяина, пристреливают, потому что она может предать на охоте, — сказал Дими, уже обращаясь больше к управляющему, нежели к старику-садовнику. — Но это правда: я раздумал ее убивать. Я хотел ее погладить по голове, а она снова прыгнула на меня. Адель просто сошла с ума! Карабин выстрелил случайно...

— Ничего я здесь мыть не буду, — сказал старик, — вы же не ходите на охоту, кто на вас нападет?! Вы же ловите тайменей. Таймени не нападают. Имейте в виду, вам за все придется ответить.

Хорошенькое дельце. За все. За что — за все?! Он еще и угрожает.

Длинные волосы на проплешине старика-садовника слиплись, потому что на голове и на лице у него выступил пот.

А серебристая щетина на его щеках проступила отчетливо, и Димичел подумал, что привычки людей из деревни не меняются, хотя он не раз просил садовника бриться перед приходом на работу.

Всю жизнь старик был рыбаком, а потом его перестали брать в лодку, потому что он уже не мог тянуть оханы — тяжелые сети, сплетенные из веревки толщиною в палец, предназначенные для ловли калуг, огромных рыбин — гораздо больше тайменей, обитающих не только в большой реке, но и в лимане. Старик был очень доволен, что попал на работу во замок на мысе, рыбаки так и называли дом Димичела — «замок», он дорожил своим местом, потому что на заработанные деньги учил внука в городском колледже кассиров, бухгалтеров и банковских операторов.

— Если вы не вымоете вольер, вы будете уволены, — сухо сказал Димичел.

Садовник возразил, что по контракту садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками.

И вновь какой-то тумблер щелкнул в сознании Дими. Или опять сработал «телефонный звоночек»? Он коснулся рукой нагрудного кармана — телефона там не было. Значит, что-то с головой. Димичел вновь не мог отличить свою речь от собственных мыслей вслух. Более того, ему стало казаться — то же самое происходит с окружающими его людьми.

Да, согласился Димичел, садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками, в основном он должен рыхлить землю и ухаживать за розами, но я вас прошу о дополнительной работе, и она будет оплачена отдельно.

Старик вспомнил, что внук давно просит принтер, и сейчас предоставлялся удобный случай, чтобы заработать. Хозяин заплатит любые деньги за то, чтобы смыть следы своего подлого выстрела в вольере.

Нет, сказал старик, я все равно не буду это мыть.

Тогда вы уволены, сказал Дими.

И замечательно, сказал старик, так мне и надо, я давно хотел попросить вас о таком одолжении. С нашим превеликим удовольствием, сказал он, но отвечать вам придется. Уж поверьте мне, обязательно придется! Как-никак мне скоро помирать.

Давит на жалость, подумал Димичел, «помирать» ему скоро. Они здесь, на своем мысу Убиенного, по сто лет живут. До старости курят кальяны и лапают своих жопастых теток.

Садовник вытер руки, хотя он и не прикасался к убитой собаке, о грубые штаны полувоенного комбинезона и, не оглядываясь, направился к воротам.

За расчетом приходи завтра, сказал ему в спину управляющий.

Старик-садовник, по-прежнему не оглядываясь, помахал коричневой от многолетнего загара, с проступившими старческими пятнами рукой. А может, пятна проступили от ожогов солнца, которые рыбаки всего мира считают раком кожи. От рыбацкого «рака» кожи еще никто не умер.

Тут Димичел вспомнил, что у американского писателя Хема на коже были такие же пятна.

Помойте вольер, заверните в мешковину тело собаки и отвезите на берег протоки Кантор. Там, в распадке, выройте яму и закопайте Адель, сказал управляющему Димичел, сегодня же подыщите нового садовника.

Управляющий молча разматывал пластиковую катушку-бухту на колесиках с резиновым шлангом и подключал «Кёрхер» — немецкий моечный аппарат, с помощью которого они мыли машины и дорожки в саду.

 

4

Пройдя основным руслом большой реки и легко преодолев два, уже достаточно мелких, переката, таймени свернули в протоку Кантор. Именно она, протока Кантор, и вела к теркам нерестилища. Ее можно было бы назвать второй рекой — протока тянулась из-под горы на несколько десятков километров. Но при впадении в основное русло протока заканчивалась перекатами, которые в жаркое лето пересыхали. И тогда вода в протоке застаивалась. Она становилась зеленой, и желтые листья покрывали ее заводи.

Именно здесь, в далеком и малодоступном для человека урочище, таймени и лососи откладывали свою икру. Кантор была протокой Таймери.

Весной мальки скатывались в глубины океана, и там они превращались в больших и серебристых рыб. Люди пытались определить способы и вычислить годы прекрасного превращения, а также и пути миграции лососей, но они никогда не могли понять, каким образом мальки через много лет находили путь обратно — в верховья протоки Кантор. Ведь они возвращались к месту своего рождения, и проделывали путь, кажется, миллионы лет подряд, чтобы продлить род и здесь же умереть.

Люди ставили свои походные лагеря у входа в протоку. Они могли часами наблюдать, как лососи, разогнавшись, выпрыгивают на несколько метров, чтобы преодолеть мелководье перекатов. Брачные прыжки лососей фиксировались на фото- и кинопленку, а потом демонстрировались в студенческих аудиториях и научных залах. Там, в душных залах, громко обсуждались хордовые и лучеперые, аппендикулярии и огнетелки.