USD
1
Доллар США
76,467 -1,311
EUR
1
Евро
90,414 -1,146
CNY
1
Китайский юань
11,466 -0,176
JPY
100
Японских иен
73,100 -0,584
Дата: 24.10.2020
Источник: ЦБ РФ

200px-Russia 16.svg

--2 2

Александр Куприянов. Таймери

20201007 

 

 

 

 А.Куприянов (псевдоним А. Купер) – коренной дальневосточник. Его дед отбывал каторгу на Сахалине, участвовал в становлении Советской власти в низовьях Амура. Мать работала учителем в селе Иннокентьевка и председателем сельского совета. Отец водил речные суда. Александр закончил школу-интернат № 5 поселка Маго-Рейд. Журналистскую карьеру начинал на Хабаровском радио, в газетах "Мололой дальневосточник" и "Тихоокеанская звезда". Был собкором на БАМе. Работал собственным корреспондентом "К П" по Дальнему Востоку. Учителями в журналистике считает А.Бронникова, С. Торбина и С. Пастухова, собкора "Правды". В Хабаровском педагогическом институте, где он учился, руководителем его творческих работ был известный литературный критик Ю. П.Иванов. В те же годы получил напутствие в литературу от В. П. Астафьева. Роман Куприянова "Жук Золотой", одобренный Астафьевым, через тридцать лет был номинирован на литературную премию "Русский Букер" и вошел в лонглист. Куприянов работал в "Комсомольской правде", был ее ответственным секретарем и собкором в Великобритании. Создавал и возглавлял первый российский таблоид "Экспресс Газету", был первым заместителем Главного редактора"Российской газеты", шеф-редактором "Известий", первым заместителем главного редактора "Собеседника", главным редактором "Родной газеты", главным редактором радио "КП-FM". В качестве специального корреспондента работал в Афганистане, Чечне, в Праге – времен бархатной революции. Награжден правительственными наградами, журналистскими и писательскими премиями . Заслуженный работник культуры РФ. В настоящее время – главный редактор медиахолдинга АО "Вечерняя Москва". Кинороман А. Куприянова "Истопник", опубликованный в журнале "Дальний Восток", стал "Прозой года-2019". Роман также победителеь международного конкурса "Терра Инкогнита", лауреат премии Федерального агентства по печати, как лучшая книга журналиста, написанная в 2019 году. Повесть "Таймери" была опубликована в журнале "Роман газета", отдельным изданием выходила в издательстве "Время". "Таймери" написана в сжатой манере, ее герои осознанно выпуклы и, порою, носят плакатный характер. В предисловии автор объясняет такой прием. Изначально повесть писалась по заказу английского издателя для зарубежных читателей. Сам автор называет повесть притчей о человеке и таймене. Нынешним летом А.Куприянов побывал на Охотском побережьи и в низовьях Амура, собирая исторические материалы о партизанском движении Якова Тряпицына. Готовятся к изданию два его новых романа "Лазарь" и "Тасабей". Увлекается сплавом по горным рекам и спинниговой рыбалкой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

От автора

Повесть «Таймери» писалась по заказу английского издателя, была «громко» названа рецензентом «хемингуэевской традицией в прозе», что, конечно же, лестно, но из-за проблем, не связанных с текстом, книга пока там не вышла. Считаю необходимым сказать об этом, поскольку стилистика «Таймери» может оказаться не совсем привычной для российского читателя. Реалии нового времени принесли много открытий в сфере человеческих отношений, и часто, к сожалению, печальных, а порою просто чудовищных. Многие ценности, достигнутые цивилизацией, подверглись сомнению и были преданы забвению. Хотя ценности эти просты: уважать стариков, любить детей, быть верным в дружбе, искать свой путь к Богу. Сомнению подвергается даже традиционная любовь, которая во все времена была бескорыстна. В повести, которая писалась как притча, автор обращается к понятиям, без которых человек не может называться человеком. Главный герой — олигарх, ушедший из бизнеса, со странным именем Димичел борется не с огромным тайменем, которому тысяча лет. Он борется с самим собой, со своей гордыней. Так какова же цена забвению вечных постулатов человеческого бытия?..

Посвящается «Таймери» моим товарищам по многолетним сплавам на реках Севера, Сибири и Дальнего Востока: В. Сунгоркину-старшему, В. Сунгоркину-младшему, И. Саватеевой, А. Саватееву, И. Коцу, А. Бланкову, В. Горяйнову, Д. Ушакову, В. Баязитову, Р. Фарзутдинову, Л. Захарову, В. Мамонтову, А. Ганелину, А. Зарубину, В. Чернолуцкому, М. Кожухову и, конечно, Андрею Иллешу, «одинокому ловцу» тайменей на фоне быстрой воды. Его уже нет с нами. Верность Андрея Иллеша дружбе и сплаву, как и верность перечисленных мною выше людей, не может подвергаться сомнению. Да, впрочем, никогда и не подвергалась.

 

 

Справка

 

Таймер (timer, англ.) — прибор автоматически устанавливающий время начала и конца каких-либо процессов.

Таймень (Hucho taimen, лат.) — рыба рода таймени семейства лососевых. Длина тела тайменя достигает двух метров, вес — до 100 кг. Хищник, нерестится весной, плодовитость до 40 тыс. икринок. Встречается в России на обширных территориях от Предуралья до восточных окраин Якутии и Дальнего Востока. Относится к древнейшему виду живых существ.

В Монголии, где водится Таймень, местные жители не ловят и не едят эту рыбу. По местным поверьям, рыболов, поймавший тайменя, обречен на беду.

 

1

Его звали Димичел. Недавно ему исполнилось сорок три года. Он носил очки и один раз в неделю, по пятницам, читал Библию. Потом ему становилось грустно. Наверное, от воспоминаний. Он закрывал Библию и поднимался на крышу своего дома. Там, на крыше, стоял телескоп. Димичел мог часами смотреть на звезды. Почему-то особенно его привлекало созвездие Гончих Псов.

«Я Андалузский пес, бегущий краем моря», — напевал он негромко, поднимаясь по высокой лестнице, ведущей на чердак. Он представлял себе рыжую вислоухую собаку, которая бежит вдоль пенного прибоя и, глупая, бестолково лает на набегающую волну. Его жесткие, с мелкими кудряшками волосы действительно отдавали рыжиной. Через несколько лет наблюдений в телескоп он хорошо знал карту звездного неба. Впрочем, астрономом он не был. «Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь закончена, — остались сущие пустяки», — Димичел прочитал эту сентенцию в старом мужском журнале девяностых, в интервью с русским писателем-фантастом Стругацким, и удивился точности формулировок. Он давно подозревал, что именно так все и обстоит на самом деле. В сорок лет многим кажется, что у них все еще впереди. Во всяком случае, «еще поживем». Большинство склонно думать именно так. До сорока, полагал Димичел, надо успеть сделать все или почти все, чтобы в оставшиеся двадцать — двадцать пять, ну от силы (хотя это вряд ли) — тридцать лет, только усиливать свои позиции и укреплять завоеванные рубежи.

 

В свои сорок три Димичел усиливать позиции перестал. Рубежи укреплял только те, которые касались его лично. Свою прошлую жизнь и достижения в карьере он не отрицал, хотя и не любил вспоминать некоторые истории, которые с ним случались. Да ведь и как сказать... У каждого из нас таких историй в избытке. У каждого свой скелет в шкафу.

Дими, — друзья в прошлой жизни часто называли его именно так, — выглянул в окно. Со второго этажа его дома-башни, необычного для таежных мест, неизменно открывался один и тот же вид. Волны шли с лимана и разбивались о дикие скалы утеса, на котором стоял его дом. Собаки из ближайшей деревни бегали по берегу лимана и жадно хватали выброшенную на гальку волнами серебристую рыбку, которая на местном диалекте называлась уёк. А волны всё шли и шли и разбивались в мелкие брызги. И водяная пыль оседала на окнах. Ему это нравилось. Нравилось все годы, пока он возводил дом, украшал его картинами и обставлял мебелью. Но сегодня он подумал, что нехорошо жить в каком-то сплошном водяном облаке. Ведь море не успокаивалось. Даже ночью. «Нужно заказать отражатели на окна», — подумал Димичел.

Пять лет назад (или это случилось раньше?) Димичел покинул нефтяную компанию, а вместе с ней большие города и экзотические страны. Он вернулся туда, где прошло его детство. Он был вторым человеком в очень известной нефтяной корпорации, которая называлась... В общем, совершенно неважно, как она называлась. Но не «Бритиш Петролеум» и не «Сибнефть». Разумеется, он вернулся богатым. Можно ли жить честнее, если раньше ты жил... «Ну и как же ты жил?» — спрашивал он себя. И отвечал — сам себе: «По законам пришедшей свободы». Но можно ли было то время, которое сменило долгие годы застоя в стране, называть свободным? Вот в чем заключался вопрос. Он дал ответ, покинув нефтяные качалки и шельфы и поселки, в которых не было женщин, а мужчины не брились месяцами и ели с ножа мороженую рыбу, которую называли строганиной. И наконец действительно стал свободным. Во всяком случае, ему так хотелось думать. А «скелеты» в его прошлой жизни, конечно же, были. И противное, мокрое и зябкое, облако лжи вперемешку с предательствами окружало его еще совсем недавно. Но свобода, которой все они тогда так дорожили, обернулась для него личными потерями.

Он развелся с женой, оставив ей роскошный дом в парковой зоне Лондона, потому что не хотел делить свою женщину со случайными мужчинами, регулярно возникающими в ее беспорядочной жизни. Да ведь и сам он в те годы не отличался святостью. Дело все в том, что технологии — самые современные технологии по добыче газа и нефти — не приходят в одиночку. Они приводят за собой иной образ жизни. Точнее сказать, даже не образ — способ. Если ты с удовольствием ешь американский ватный гамбургер, то обязательно будешь слушать уличный рэп и носить рваные, по моде, якобы презревших буржуазность бунтарей джинсы. «Ягуары», вертолеты, яхты, виллы, бриллианты, казино, бега и белый порошок, который они называли кокосом, то есть все то, чем они себя тогда быстро окружили, продиктовало Димичелу и его жене сомнительный, с точки зрения нравственности, способ существования. «Мы просто не справились с обрушившейся на нас свободой, — иронично думал про самого себя и своих приятелей Димичел, — ведь она часто приходит нагая...»

Определение «нагая» представлялось ему особенно точным. Кокос его всерьез не зацепил, — это мешало думать и принимать точные решения. Так же быстро был пройден путь сексуальных развлечений — от заказа элитных подруг по телефону до вывоза специальным авиарейсом десятков моделей на Карибы. Или — на горнолыжный курорт Куршавель. Кому как больше нравится.

Димичел заскучал от окружившего его суррогата чувств и чувственности и решил вернуться к жене. Их сыну тогда было уже двенадцать лет. Димичел действительно любил свою Лизи, хотя и женился на ней не без расчета. Лизи была единственной дочерью управляющего директора головной компании их концерна по фамилии Корецкий. Они происходили, кажется, из рода шляхтичей в каком-то, четвертом, что ли, поколении. Корецкий выставил одно условие — Димичел должен будет принять католическую веру. Димичел пошел вместе с Лизой Корецкой к молодому ксендзу, и они обо всем очень быстро договорились. Больше того, ему показалось, что католичество как вера более прогрессивно и современно, нежели обветшалое православие. Он именно так считал — обветшалое. Впрочем, как и многие его сверстники, сильно на тему вероисповедания Димичел не заморачивался.

Оказалось, что во все вместе прожитые годы его жена тоже не теряла времени даром. Именно Лизи однажды ночью после грандиозного банкета в президентском отеле шутливо предложила ему заняться свингерством, от которого торчит, оказывается, и сходит с ума вся Америка. И продвинутая Европа тоже. «Мы устали друг от друга, а теперь наши чувства обновятся», — сказала тогда Лизи.

Он согласился: обновятся.

Они прошли по коридору, застланному мягким ковром, и постучались в номер, где остановился со своей молодой женой коллега Димичела — второй вице-президент концерна, седеющий светский лев и любитель дайвинга.

«Она же тебе нравится, я видела», — лукаво улыбнувшись, сказала Лизи и подтолкнула мужа к дверям чужой спальни.

Димичел на банкете несколько раз танцевал с женой вице-президента, прижимаясь к ней всем телом. И он чувствовал, как она трепещет в открытом легком платье. Она даже пошептала ему на ухо, дескать, не сейчас и не здесь. Позже...

Вот теперь это «позже» и настало.

Предложение Лизи совпадало с его собственным желанием. Сама же Лизи нырнула в ванную комнату, где громко плескался «лев». Оказывается, они, все трое, заранее договорились о таком развитии ночного сюжета. И были уверены в том, что Димичел одобрит их яркое хобби. Оно, хобби пресыщенных жизнью людей, заключалось в том, что семейные пары по обоюдному согласию меняются партнерами. Впрочем, не на очень длительное время.

Как-то, примерно через год увлечения свингерством, Димичел поздно ночью очнулся в постели с горничной — грудастой африканкой, ее кожа пахла сладким кокосовым молоком. В то время в среде нефтяных королей и никелевых олигархов стало модным нанимать горничными и садовниками чернокожие семьи. Димичел завернулся в простыню и направился в столовую за бокалом вина. В открытые двери супружеской спальни — некогда супружеской — он увидел, как его Лизи посыпает белым порошком огромный и почти фиолетовый...

Вспоминать картинку дальше не было сил.

Да... какой-то иссиня-черный, фиолетовый цвет. Чудовищного фаллоса. Почему-то больше всего Димичела возмутило то, как садовник, муж его африканочки, грубо хватает Лизи за пышную гриву волос... Утром он сказал жене. Да, он сказал ей, что она — чудовище! На что Лизи, путаясь в полах шелкового халата, удивленно ответила, что вообще-то она всегда полагала, будто настоящее чудовище — сам он, Димичел.

Глаза у нее были мутные. Садовник уже ушел из спальни.

Без объяснения причин Димичел уволил садовника и горничную. Паскудность ситуации заключалась еще и в том, что садовник и горничная были рекомендованы тем самым светским львом, любителем дайвинга, и его почти юной женой-красавицей, с которой Дими начинал новое сексуальное приключение. Кто же мог подумать тогда, что оно так бесславно закончится. Африканцы проработали у «льва» и красавицы два года и, по всей вероятности, просто им наскучили.

Полногрудая Полин — ее звали Полин, с ударением на первом слоге, получая отступные в конверте (так было предусмотрено контрактом), испуганно вращала белками глаз. Она задала вопрос Димичелу, стараясь быть деликатной — у свингеров главный принцип — деликатность. «Сэр, — спросила она, — мы что-то делали не так? Я не понравилась вам? А вот мэм была очень довольна моим мужем. Он сам мне рассказывал. Может, вы хотите, чтобы мы поменялись местами?»

Значит, был возможен и такой вариант.

Димичел ничего не ответил своей черненькой — несмышленому дитяте природы, он так хотел про нее думать: несмышленое дитя природы. Фиолетовый фаллос и алчный рот. Его белокурой Лизи. Экая бестия, право слово. Самому садовнику он также не сказал и слова. Димичел запер жену на вилле и приставил к ней охранников. Лизи бунтовала и звонила в полицию нравов, заставляла нового садовника добывать ей кокос, а может, она пыталась проделывать с ним и другие полюбившиеся ей штучки... Дело закончилось демонстративным вскрыванием вен в бассейне. Лизи откачивали тайно — в морском госпитале. Но скандал подхватили вездесущие таблоиды. Президент корпорации пригласил Димичела к себе в кабинет и попросил оздоровить атмосферу в семье, поскольку описание их с Лизи похождений вместе с фотографиями африканца-садовника и его жены, опубликованные в желтой прессе, не добавляли положительного имиджа их компании. При разговоре присутствовал второй вице-президент, тот самый светский хлыщ, любитель подводного плаванья, который и втянул Димичела в «групповуху». Он важно кивал головой и значительно поддакивал. «Да, — говорил он,— репутация компании превыше всего!»

Разумеется, после того как Дими подал в отставку, получил свою долю и отступные, «лев» занял место первого вице-президента. Любопытно было бы узнать, вернулась ли к ним в услужение афроамериканская пара — натирать паркетные полы и опылять экзотические розы.

Впрочем, Дими не знал, опыляются ли розы?

Попросту говоря, Димичела с работы выдавили. Или — выгнали, кому как больше нравится. Ему же хотелось думать, что он покинул нефтяную компанию по нравственным соображениям. Из-за черной прислуги, мужа и жены, которых в новом времени нельзя было называть «негритосами» по причине охватившего весь мир нового угара — фанатизма политкорректности. Их надо было называть «африканцами».

Димичел развелся с женой. Он хотел забрать у нее сына. Но отец Лизи по-прежнему был влиятельным человеком, и после курса лечения в специальной клинике суд подтвердил материнские права Лизи.

Сначала Димичел много путешествовал по миру. А потом вернулся в устье Большой реки, на берег лимана — в те места, где прошло его детство и где он вырос. Здесь, неподалеку от метеостанции, управляющим которой был когда-то его отец, а мама давала уроки в единственной музыкальной школе расположенного неподалеку городка, он построил из крепкого камня высокий дом, одновременно похожий на замок и на башню. Замок всегда вызывал зависть и раздражение соседей — рыбаков и охотников, чьи семьи гнездились в полудомах-полуземлянках на склонах пологого холма. Особенно им не нравилась вертолетная площадка Димичела, устроенная прямо на крыше. Дом стоял на краю утеса, того самого, о который разбивались волны и который на всех картах морских лоций был обозначен как мыс Убиенного.

На сей счет имелась отдельная история, которая казалась ему символичной. Много лет назад местные жители, верившие в добрых и злых духов — сэвэнов, сбросили с мыса православного священника-миссионера. Священник привел в здешние места первую корову и поил молоком ребятишек аборигенов. Одна девочка умерла. Наверное, она умерла от чего-то другого. Может быть, от простуды. Но шаман стойбища обвинил в смерти своего конкурента — человека в черной рясе. Разгневанные соплеменники шамана привели безвинного на мыс и сбросили на грозные скалы. Позже пришли другие люди в рясах, и они-то и назвали печальный утес мысом Убиенного. А шамана изгнали из деревни. И он переселился в близкую тундру, на Студеные озера, переполненные сигом и хариусом. Там он и умер — в одиночестве, среди своих идолов, выструганных из чурочек.

Никто никогда не знает, думал Димичел, как люди расплатятся с тобой за достижения цивилизации, которые ты им принес, и в каком богом забытом краю ты закончишь свою жизнь. Никакой борьбы религий, похоже, не существует вовсе, просто одни с детства привыкли пить молоко, а другие — не видят в нем толка. Потому что они пьют живую кровь оленей во время забоя, едят сырое мясо и мороженую рыбу.

Как человек, воспитанный системой, Димичел был склонен к обобщениям. Для одних, полагал он, правила жизни, определенные людьми в черных рясах, заключаются в том, что им можно безбоязненно есть свинину и без меры употреблять алкоголь, но делать детей положено с одной женщиной, и, самое главное, нужно ходить в храм и бесконечно каяться в нарушении заповедей, а потом вновь грешить. А для других уготовлен целый выводок жен, правда, укрытых в паранджу с головой. Алкоголь пить нельзя, но зато можно курить кальян. При желании — с душистой травкой. Очень важно попутно ненавидеть тех, кто ест свинину. По ту и другую сторону двух запретов находятся проворные толкователи священных книг, которые умело сталкивают курильщиков кальяна с едоками свинины, именно они и приводят толпы фанатов к пропасти, которую потом называют мысом Убиенного. Если добавить фонтанирующие нефтью скважины, которые государства никак не могут поделить между собой, врезающиеся (по причине все того же дележа) в небоскребы самолеты, митинги антиглобалистов, бесконечные революции в славянских государствах, жандармские ухватки Америки и пафосные речи политиков всех стран о толерантности, а также умирающих от голода и от непознанных вирусов африканских детей, то может получиться законченная картина современного мира. А на краю мира, на мысе Убиенного, стоит его дом-башня.

Так думал Димичел.

Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что слишком грустно и слишком примитивно этими сентенциями объяснять творящиеся вокруг него безобразия. Если бы все было так просто! Однако выстроенная им схема работала как часы. Что подтверждалось событиями, за которыми он наблюдал по телевизору.

И с годами, прожитыми на мысе Убиенного, он все чаще сталкивался с примитивностью людей и подсмеивался над телепередачами, в которых министры, писатели-фантасты, политологи и философы до хрипоты спорили о путях развития человечества. «Take it easy», — часто говорил он им, сидя в теплом и удобном кресле перед телевизором, что в переводе с английского могло бы означать «Спокойно, парни, глядите на мир проще». У ног его лежала овчарка по кличке Адель.

После чтения Библии и наблюдения ночного неба в телескоп он сильно сомневался в том, что оставшаяся половина жизни у него впереди. Хотя к сорока годам он достиг всего, чего должен достичь в жизни человек его возраста. Он построил дом — и не один, даже поставил нефтяные вышки в океане, написал книгу и родил сына. Правда, пока еще не воспитал — сыну было семнадцать лет. И деревьев он тоже насадил достаточно. Целый английский сад с яблонями и грушами — в том своем первом доме, который оставил пять или уже шесть, а может, тысячу лет назад, и где жила его бывшая жена с сыном.

Устройство же нынешнего дома Димичела могло удовлетворить самый притязательный вкус. Здесь не было той вызывающей роскоши с обязательными позолотой, мрамором, лепниной, витражами в окнах и мозаикой на полах, которая присуща виллам нуворишей без роду и племени.

Дом Димичела отличался простотой, удобством, изысканностью. Подлинные картины мастеров и гобелены прошлого века, природная естественность отделочных материалов — мореный дуб, полированная сосна, карельская береза и ливанский кедр. В доме также присутствовала дорогая художественная ковка — перила лестниц, люстры в просторной столовой, бра в коридорах, каминные и балконные решетки были от итальянских мастеров. В буфетах стояло итальянское же стекло — цветные бокалы, рюмки и вазы с острова Мурано. На окнах висели английские шторы в нежных, салатного оттенка тонах, и английской же, тяжелой, в темной зелени кожи и велюра, была мебель. Некоторые детали интерьера и убранства были просто скопированы с его бывшего дома в Лондоне, который он, конечно же, когда-то любил.

В новом доме помимо столовой, веранд и спален располагались бассейн, кинозал и библиотека, она же — кабинет хозяина. Дорожки, беседки, каменные стенки и фонтаны окружавшего дом сада, а также и розарий, экзотические кусты, цветы и деревья — все было тщательно ухожено и инспектировалось Димичелом один раз в неделю. В доме работали садовник, плотник, повар, две домработницы, одна из них прачка, шофер и управляющий делами — люди, нанятые из ближнего городка. Того самого, где когда-то мать Димичела музицировала в школе.

Помимо всего прочего дом был напичкан современной аппаратурой—от домашнего кинотеатра, персональных компьютеров и спутникового телевидения до астролябии, мудреных морских приборов и телескопа, в который Димичел смотрел поздно ночью, после чтения Библии. Телескоп стоял на крыше дома, на той самой площадке, куда прилетал вертолет.

Димичел прилег на кожаный диван, взял фотографию паренька с упрямо сжатыми губами, стоящую в грубоватой деревянной рамке на тумбочке рядом с диваном, и подумал, что сын весь в него. Такой же упертый и уверенный.

Только упертые и уверенные мальчики делают жизнь с нуля. Они ставят нефтяные вышки на островных шельфах, пишут бестселлеры о влиянии нефтяных корпораций на международный терроризм, сажают сады и берут в подруги самых красивых женщин. Они возводят дома из камня в диких местах, они бесконечно играют и никогда не проигрывают.

Так думал Димичел. Такая у него была философия.

Не очень новая и не бесспорная, но он придерживался ее, потому что, как ему казалось, еще ни разу не проиграл. Во всяком случае, думал, что не проиграл, несмотря на сокрушительный крах семейного счастья. И не только семейного. Димичел отказывался признавать свое поражение в компании. Кому-то он явно мешал, если при первой же возможности, после скандалов в желтой прессе, ему предложили продать свой пакет акций и выйти из нефтяной игры. Кому? Старому распутнику и развращенцу, дряхлеющему «льву» — любителю свинга, ставшему первым вице-президентом?!

В поражении было трудно признаваться.

«Нет, — все время поправлял себя в мыслях Димичел, — я не вышел из игры, расставшись с Лизи и с шельфом. Я просто поменял правила».

У кого-то на кону золото и нефть, а у кого-то честь и заповеди. Кому что! Проблема в другом — рулетка жизни после сорока крутится все быстрее, а запасы нравственности, в отличие от залежей нефти, на игровом поле казино, похоже, нельзя замаркировать фишкой. Или вбить заявочный колышек. Во всяком случае, опытные игроки не ставят одновременно на то и на другое. Вот бензин и чистая вода, ведь они не смешиваются друг с другом. Бензин плавает на поверхности, затягивая гладь воды радужной пленкой. Красиво. Ничего не скажешь. Но из такого ручья уже не напиться. Пленка ведь не просто радужная, она радужная ядовито. К тому времени, когда он ушел из бизнеса, Димичел осознал еще одну истину: чем больше он богател, тем меньше оставалось у него настоящей жизни. Во всяком случае, он так думал.

Он лежал на диване и вспоминал обидные эпизоды своего прошлого, когда его философия победителя входила в противоречие с практикой жизни.

Одно время Димичел занялся благотворительностью. Он уже мог себе позволить делиться. Помогал целому маленькому народу на Дальнем Востоке, боги которого были выстроганы из чурочек, принесенных морем, возводить жилые коттеджи, детские сады и школы. Детей северного народа, раскосеньких и черноволосых, он отправлял учиться в соседние страны и загорать на пляжах южных морей. Дети прекрасно рисовали и пели, начинали быстро овладевать компьютером. Но и на благородном поприще очень скоро нашлись люди, которые вовлекли Дими в подозрительные фонды с теневой бухгалтерией, и их отличие от первых — примитивных и не очень нежных — накопителей капитала заключалось в том, что понятия откат, кэш и кидалово они заменили на правильное слово лоббирование. В итоге получилось, что Димичел оказался причастным к разворовыванию благотворительного фонда и едва отбился от судебного иска.

Радужная пленка бензина не только не исчезала с поверхности реки его жизни, она проникала внутрь бытия и отравляла желания. И уже тогда он начал делать ошибки. Не в бизнесе, — в жизни. Он не приехал на похороны матери. Отец погиб раньше, он утонул в лимане во время шторма. Президент компании предложил ему свой самолет, но Дими остался на шельфе, потому что запускали новую буровую, и он знал, что все равно не успеет на тихое, заросшее елями кладбище, где рядом с отцовской могилой появится еще один холмик. Владыкинское — вот как называлось кладбище, где нашли последний приют его родители, и можно было догадаться, что именно так кладбище назвали люди в черных рясах, пришедшие на мыс Убиенного. Ведь до сих пор неизвестно, что владеет человеком более — жизнь или смерть.

Однажды он не спас друга своего детства. А ведь мог спасти. Достаточно было позвонить прокурору округа и нанять столичного адвоката. Но президент концерна на закрытых совещаниях настоятельно рекомендовал им не связываться с криминалитетом. Все тот же пресловутый «имидж компании». Потом его друга, кажется, невиновного, посадили в тюрьму и забили там в беспредельной уголовной драке арматурными заточками. Когда Димичел приехал в родные места, родители парня ни в чем его не упрекнули. Но теперь они всегда проходили мимо, отвернувшись и демонстративно не здороваясь с Дими.

Потом он предал некогда любимую женщину и нашел тому оправдание в новых своих увлечениях, которые опрометчиво называл «Любовями». А когда, не найдя достойной замены, решил вернуться в семью, жизнь подкинула ему новое испытание, и он прошел его с большими потерями.

С тех пор он возненавидел фиолетовый цвет и негров. Которых уже никто не называл неграми. Их называли афроамериканцами. Но он ведь не был расистом? Он просто не мог забыть ту картинку в семейной спальне. И то, как запер свою жену в огромном доме и запретил ей появляться на людях и как она наркоманила, резала вены, а потом тихо спивалась в компании нового садовника и его жены — гувернантки.

Но сын подрастал, и его надо было воспитывать.

Вспоминать свои ошибки — дело не из легких. Еще тяжелее признавать их. Он уважал себя за то, что сумел порвать с прошлой жизнью. Но больше всего он сейчас думал о том, как избежать ошибок в будущем. Мечты о хорошем и правильном дурманят разум, даже если тебе уже за сорок и ты думаешь, что жизнь проходит. Тебе где-то далеко-далеко, на самом донышке души, кажется, что все еще поправимо, стоит только... Ведь хватило же у него сил остановиться и поставить на кон другие — правильные, как он считал, фишки. Но вот вопрос: можно ли начать новую жизнь с понедельника? Похудеть и сбросить с себя прежние одежды? Бегать по утрам трусцой вдоль кромки моря? Не нырять в постель к чужим женам? Не играть на бирже и помогать нищим и убогим?

 

Между тем сегодня утром Димичелу стоило не мечтать и предаваться философии, навеянной Библией и звездным небом, а заняться вполне конкретными делами. Позвонить в город и попросить одного из своих менеджеров, контролирующих по его поручению котировки (биржа —последняя уступка правилам прошлой жизни), встретить сына, утренним рейсом прибывающего на летние каникулы к отцу. Затем ему предстояло сделать еще один звонок — своему пилоту по имени Минигул. И заказать на три часа пополудни свой личный вертолет.

Сын давно просился с отцом на рыбалку. Димичел замыслил свозить его в таежное урочище на горной реке, в так называемый Большой каньон, чтобы ловить тайменей — огромных рыб, теряющих осторожность и бдительность во время весенне-летнего икромета.

Ловля тайменей на спиннинг с давних пор, с тех самых, когда он с геологами бродил по тундре и горам в поисках нефти, стала страстью Димичела. Их вываренные, высушенные и отлакированные головы с хищно раздвинутыми челюстями украшали стену в библиотеке Дими. А на столе у него, конечно же, лежала знаменитая повесть «Старик и море». Ее написал бородатый американец. Еще он написал про праздник, который всегда с тобой, и он считался культовым писателем целого поколения. Хемингуэй.

Бородатый папаша Хем сам ловил огромных рыб и охотился в Африке на львов. Он стал необычным писателем и даже свою повесть, которую, в общем-то, по большому счету, Димичел считал репортажем, назвал рассказом. Его звали Эрнест. И Хем все время пил виски с содовой, и герои его пили виски с содовой, и он, и его герои побеждали львов и леопардов. Пили и побеждали.

Человек — самый сильный зверь на земле. И потому он побеждает. Всегда. Даже если твой соперник — матерый лев с косматой гривой или таймень весом в сто килограммов. Или... белый порошок кокос. Или похоть, которую люди назвали свингом.

На всякий случай он заглянул в англо-русский словарь и нашел точный перевод слова swing. Словечко оказалось занятным, в различных соединениях давало разные значения. Все они каким-то непостижимым образом имели отношение к тем сексуальным забавам, которые увлекли одно время Дими и его жену. «Качаться», «качели», swing the deal — «завершить сделку» и, наконец, in full swing — «в полном разгаре». Особенно ему понравилось «завершить сделку».

Его сделка с жизнью, находящаяся в состоянии «полного разгара», завершилась. И он, нужно признать, не вышел безусловным победителем из сложившихся обстоятельств. Из бизнеса выкинули, правда — хорошо заплатили; сына отняли, разрешив два-три раза в год встречаться.

А ведь обстоятельства он побеждал всегда, победа, во что бы то ни стало, была его принципом. Значит, принципы случалось нарушать...

Пить виски с содовой Дими начал недавно, оставаясь по вечерам один в огромном и гулком доме. Только он и его собака Адель.

Именно в тот момент, когда он собирался наконец встать с дивана и выслать машину в город за сыном и за Катрин — своей последней, хотелось надеяться, любовью, она служила осветителем в местном драматическом театре и называла себя художником по свету, — в кабинет без стука вошел управляющий и занудным голосом сообщил, что, оказывается, у нас опять проблемы с аборигенами.

Оказывается, овчарка Димичела по кличке Адель задрала соседскую курицу.

И еще, он сказал, что деньгами сегодня, похоже, не откупиться.

Димичел хотел заметить, что деньгами откупаются всегда, но зануда управляющий продолжил.

— Они сейчас придут к воротам, — говорил он, — с несчастной мертвой курицей. И еще, — говорил он, — собака Адель ни в чем не виновата.

И он говорил, и говорил, и голос его, как метроном в детстве на маминых занятиях в музыкальном классе, болью отдавался в голове Димичела, становясь причиной возрастающего раздражения. Ему хотелось думать о Катрин и о сыне, о предстоящей охоте на тайменей — сильных и прекрасных рыб, а приходилось выслушивать нудные жалобы управляющего и решать, что делать с провинившейся Аделью.

— Вы лучше закажите отражатели на окна от водной пыли, — попросил управляющего Дими, брезгливо снимая очки в тонкой итальянской оправе-проволочке — по последней моде. Он положил их на тумбочку, где стояла фотография сына. — Объясните наконец, при чем здесь Адель и какая-то курица, — попросил он. — И еще объясните своим местным, что они не выживут меня с мыса Убиенного, что я скорее выкуплю с потрохами всю их несчастную деревню с полуразвалившимися домами, даже уже не домами, а хижинами, и дырявыми фелюгами, и такими же дырявыми сетями, нежели возьмусь лоббировать их интересы в муниципалитете.

История с курицей, которую задушила Адель, скорее расстроила Дими, чем развеселила. Адель была крупной немецкой овчаркой, чепрачного окраса сукой, дрессированной и благородной. Димичел любил свою собаку. Она не бегала по краю моря и не хватала пастью серебристых рыбок. И она, конечно же, не должна была откусывать голову какой-то жалкой деревенской курице, даже если курица и нарушила суверенную территорию Адели.

Димичел отдавал распоряжения насчет отправки джипа в город, подбора блесен и спиннингов для вечерней рыбалки и просил подготовить большую коробку со льдом и заменить куртку гортекс — «ну, вы знаете, ту, мою любимую» — на последнюю, камуфляжную канадку, и еще, просил Димичел, обязательно подготовьте блесны-«мыши» на ночную охоту за тайменем... В общем, пока он озадачивал своего управляющего подготовкой к таежной вылазке, Димичел думал об очень принципиальных, с его точки зрения, вещах.

 

Даже звери и домашние животные не выдерживают маргинального окружения. Они становятся частью среды. Той примитивной среды, в которую они попадают. И ведут они себя соответствующим образом — так, как принято себя вести в определенном, то есть маргинальном, социуме. Они должны откусывать наглым курицам головы, задирать ногу на колесо любого припаркованного автомобиля, даже если этот автомобиль — королевский «Роллс-Ройс», гадить на газоны, жадно хватать выброшенную волной на берег рыбку-уёк и драться за кость с дворовыми псами. А если они люди, то должны по вечерам надираться в местной пивнушке пива, обильно сдабривая его самогонкой или хреновухой — дешевой, но крепкой водкой, курить кальяны со шмалью, орать похабные песни, цапать местных бабешек за тяжело колышущиеся груди и похлопывать их по вислым ягодицам.

Примитивность своих поступков они объясняют естественностью нравов, а банальность истин, которыми живут, называют мудростью. «Take it easy» — начертано на их знаменах, а трубы трубят, и очень скоро, поддавшись соблазну легкой наживы, ты становишься новобранцем в их армии. Ты просто становишься в строй новых горлопанов. И вот уже вождь-командир на плацу, а может, и с броневичка, доносит до тебя простую истину: красоту и сложность мира, равно как и понятие собственность, говорит он, выдумали богатые, знатные и слишком грамотные люди. Может быть, кстати говоря, задиристые студенты. Или, вполне вероятно, высокомерные евреи. А уж нахрапистые банкиры — точно! Они выдумали и обосновали свою теорию для того, чтобы захватить последние не принадлежащие им богатства на Земле — нефть, газ и золото. И потому вновь собравшаяся под знамена справедливости армия, а вслед за ней и остатки обманутого человечества, не обязаны строить замки и украшать их картинами для тех, кто летает на собственных вертолетах и выходит на яхтах в море. А те, кто имеет всё, должны поделиться с теми, у кого нет ничего. То есть с рабочими, крестьянами, рыбаками и простыми бродягами, которых называют бомжами и клошарами, живущими под мостами и на свалках. Если же богатые не согласятся на передел, мы заберем у них силой то, что создано нашими руками. Да, мы, честно говоря, их ограбим! Но мы ограбим грабителей, и мы не допустим нарушения границ территории нашего личного обитания! Потому что мы — армия, и несть нам числа! Нам, собирающим пустые бутылки на перронах грязных вокзалов, нам, выходящим в лиман на рыбалку с рваными сетями, нам, с клетчатыми сумками в руках, снующим по рынкам секонд-хенда, нам, одевшим черную форму охранников офисов и банков, — нас таких полстраны! А на вилле нефтяного магната мы устроим детский санаторий. А еще лучше — мы подожжем ее! Чтобы на освободившейся площадке возвести новое здание. Мы наш, мы новый мир построим!

И вот уже кто-то из новых поборников справедливости пускает твоей вилле красного петуха. Глубокой ночью. А можно и днем — не обязательно ведь в темноте. Любимая забава революционеров всего мира — мочиться в мурановские вазы, кромсать ножами картины мастеров, гадить на паркетные полы, насиловать жен владельцев дворцов, брать в топоры их челядь и с вилами идти дальше — уже на власть, по дороге поджигая и грабя поместья и замки...

Вот как думал Димичел. Все так знакомо. И таким образом все случалось уже не раз. Дими покачал головой. Может, он излишне драматизирует? Подумаешь, овчарка откусила голову курице...

 

Димичел сделал усилие над собой и еще раз глянул в окно. «Take it easy». Иначе и тебе откусят голову. Как той несчастной курице.

У высоких кованых ворот, которые открывались автоматически, его уже ждали. И он увидел их издалека. Два старых рыбака с лицами, словно вырезанными из коричневого камня, и в резиновых тапках-вьетнамках на босу ногу, скуластая женщина в черной косынке с окровавленной курицей в руках и молодчик в джинсовом костюме, которого Дими отлично знал. Молодчик представлял профсоюз рыбаков и рыбообработчиков. Было хорошо слышно, как молодчик разглагольствует, размахивая руками. Он разглагольствовал именно так, как и предполагал Димичел. Демагог.

— Они захватывают наши земли, наши поля и наши тони для сетей. Нам скоро негде будет рыбачить. Они презирают нашу веру и молятся своим богам.

Вот именно. Своим богам.

«Хорошая вера», — усмехнулся Димичел. Тот поп, с мыса Убиенного, так и не доделал свое христианское дело, правда, молоко они пьют, но деревянных божков-сэвэнов по-прежнему хранят в чуланах. И абсолютная чушь — неизвестно когда и как появившиеся в их домах кальяны! Ну почему кальяны и крест? По всей вероятности, в начале ушедшего века в деревню заглядывал не только священник, но и мулла?

Истоки местной веры давно интересовали Димичела и сильно забавляли его, потому что гремучая смесь ортодоксального православия, чуть ли не старообрядчества, с примитивным мусульманством здешнего населения озадачила бы любого богослова. Он даже купил Коран и принялся читать и его. Библия и Коран. Честно говоря, большой разницы он не заметил.

А ведь еще в местных верованиях присутствовали мистика, оккультизм и шаманизм в каком-то искаженном, явно исковерканном временами и обычаями виде.

Профсоюзник между тем размахивал руками так, словно репетировал выступление перед толпой на митинге в защиту рабочих прав. И разглагольствовал.

— Сначала они нападают на наших куриц... (Женщина, поправив сбившуюся косынку, высоко подняла над головой свое окровавленное знамя — безголовую курицу.) А потом они развращают наших детей и жен! Уже почти орал молодчик. Они захватили и ограбили полстраны, понастроили себе замков, они тайно поддерживают экстремистов, а потом обвиняют нас в терроризме!

И тут Димичел вышел за ворота. И первое, что он сделал, — извинился перед пожилой скуластой женщиной за причиненный не по его, вы же понимаете, воле урон, предложил разумно компенсировать потерю. Потом он за руку поздоровался с каждым из рыбаков и попросил деятеля рабочего движения об отдельной встрече в их профсоюзном комитете.

Молодчик скривился.

— Может быть, мы пройдем к вам за ворота, вы же знаете, у нашего профсоюза в поселке нет даже жалкой конторки.

Но Дими был тверд и незваных гостей в дом не пригласил. Он только сказал профсоюзнику, что готов обсуждать вопрос приобретения за разумную цену комнаты-офиса для их комитета. Потом он взял из рук женщины задранную собакой курицу, в карман ее фартука сунул купюру, добавив, что суммы будет вполне достаточно. Вновь пожал рыбакам руки, пригласив их через пару деньков заглянуть в местный бар на рюмку крепкого. Но рыбаки покивали — в том смысле, что самогонку они не пьют, они всю жизнь курят кальяны. О, опять ваши несуразные кальяны! Дими тоже согласно кивнул: ну хорошо, тогда покурим кальяны, и в конце беседы, которую он считал исчерпанной, Димичел добавил, что пес — нарушитель конвенции — будет наказан.

Делегация обиженных удалилась. Деньги вновь сработали безотказно. Димичел удовлетворенно хмыкнул.

Однако слово свое он решил сдержать. Не ради людей, но ради сохранения благородства своей собаки. Среди маргиналов можно выстоять и не опуститься до их уровня самому, противопоставив уродливой среде дисциплину, культуру и волю.

Когда он вошел в вольер, куда управляющий предупредительно загнал виновницу инцидента, Адель посмотрела на Дими виноватыми глазами и, словно провинившаяся школьница, опустила голову.

Дими держал в руке жалкий комок окровавленных перьев. Потом он, брезгливо оттопырив нижнюю губу, сказал:

— Какая же ты сука, Адель! — и со всего размаху ударил овчарку обезглавленной курицей.

Волна непонятной ненависти, даже не к собаке, а к кому-то или к чему-то поднималась в нем. Может, к джинсовому ублюдку из профсоюзов. Не защитнику рабочих прав, а обыкновенному вымогателю и провокатору, который много о себе воображает, мнит себя новым вождем и выстраивает намеки про развращение жен и детей.

Дими твердо знал, что так надо было сделать — наказать провинившуюся собаку. Справедливости наказания, еще в детстве, учил его отец — опытный, в свободное от метеозанятий время, рыбак и охотник.

Димичел проводил урок возмездия за прегрешения домашнего зверя перед человеком. И приговаривал: «Какая же ты, Адель, сука!»

Овчарка прятала голову в лапах и жалостливо скулила. Но Дими продолжал бить собаку по голове и в конце концов не в силах больше сдерживать гнева, душившего его, стал тыкать курицей в морду Адели.

Адель подняла голову и глухо зарычала на хозяина.

— Ах ты, гадина какая, — сказал Дими, — еще и рычишь, а ведь ничем от них не отличаешься, так и норовите нагадить на паркет и урвать бесплатный кусок, тебя надо выгнать на помойку!

Так он сказал и нанес последний удар овчарке по голове — самый сильный, размахнувшись настолько, насколько позволяла рука.

В следующую секунду Адель стремительно кинулась на хозяина. Инстинктивно защищаясь, Димичел выбросил свободную руку вперед.

Из ранок, двух аккуратных дырочек на его правой ладони, оставленных клыками у большого пальца, брызнула кровь.

Наверное, там много кровеносных сосудов, подумал Дими, иначе чего бы кровь брызгала таким фонтаном?

Он зажал рану носовым платком, вернулся в кабинет на втором этаже и налил в стакан виски.

Адель, некрасиво сгорбившись, осталась стоять в углу вольера.

Она опустила морду.

 

2

Тайму было сто лет. А может, ему было двести.

Рыбы живут дольше людей. Если люди не поймают их в сети и не разрежут брюхо, добывая придуманное для себя лакомство — икру. Придуманное, потому что икра, в своем первозданном, природой определенном, смысле, не предназначается для питания. Она предназначается для продления рода. Из икринок вылупляются мальки, они скатываются в океан и возвращаются назад серебристыми рыбами. Было бы странно, если бы люди пожирали семя друг друга, предварительно посолив его до нужной кондиции и закатав в консервные банки.

Рыбы из рода Тайма могли прожить и тысячу лет. И Тайм знал, что впереди у него — вечность. И он никого и ничего не боялся.

Тело Тайма было упругим и сильным. Коричневое со спины, оно заканчивалось красно-оранжевым хвостом. Бока Тайма украшали серебристо-черные пятна, по линиям напоминающие кресты. И когда он проплывал по солнечным плесам, кресты бликовали в почти хрустальной воде горной реки. Тайм был самой красивой рыбой на речном пределе.

Правда, его левую жаберную крышку портил глубокий шрам. Много лет назад сюда пришел человек. Тройным крючком и стальной блесной, замаскированной под рыбку, он зацепил Тайма на глубине и поволок к берегу. Боль была невыносимой. И Тайм запомнил ее.

В тот раз леска оборвалась, а блесна просто выболела вместе с хрящами и однажды отвалилась, упав на дно. На жаберной крышке Тайма образовался глубокий рубец. Постепенно он зарос, но Тайм теперь был меченым.

Из глубокой зимовальной ямы Тайм, медленно работая сильным хвостом, выплывал на главный поток реки. В скалистом каньоне река делала крутой изгиб. Другое течение, огибающее материковый берег, вырывалось из-под скалы. В месте слияния двух рукавов закипала пена. Здесь, в галстуке двух проток, образующихся во время весеннего паводка, играла, выпрыгивая из воды, речная молодь.

Потом река словно спотыкалась о невидимый каменный порог, и стремительный бег ее перерастал в плавное течение. С двух сторон реку зажимали каменные откосы. Длинный плес, глубокая яма с водоворотами у скального прижима и долгая коса — любимое место весенней охоты Тайма. Люди называли это таежное урочище Большим каньоном. Они прилетали сюда на вертолетах, потому что коса была удобной площадкой, ставили палатки и доставали из туб-чехлов спиннинги.

Наступило время, когда река наконец-то очистилась ото льда. Огромные деревья, снесенные ледоходом, разметало по косам. Там, где бешеный паводок подмыл берега, образовались заломы и заводи. Особенно хороши были ямы у скальных отвесов — чистые и глубокие, они словно гигантские насосы реки втягивали в себя с пенного галстука мелкого сига и хариуса. Можно было встать на границе течения и каменного обрыва и охотиться.

Только такая сильная рыба, как Тайм, могла позволить себе часами стоять на каменном пределе, борясь с течением. Тайм широко открывал пасть, и мелочь, выброшенная потоком в яму, сама становилась его добычей. Казалось, что Тайм процеживает реку через себя. Да так оно и было. Потому что на реке Кантор не было рыбы сильнее Тайма. Никто не мог нарушить границ его владений.

 

Люди придумали им название. Hucho taimen — вот как они их называли. Из семейства лососевых. Научная классификация тайменей была такой: «Царство — животные; тип — хордовые; класс — лучеперые рыбы; отряд — лососеобразные; семейство — лососевые; род — таймени».

Хордовым рыбам люди определили подцарство, оно называлось подцарством эуметазоев, и, в свою очередь, в нем выделялись подтипы. Подтип головохордовых иначе назывался цефалохордовым, а подтип оболочников делился на асцидии, огнетелки, или пиросомы, сальпы, бочоночники и аппендикулярии.

Особенно вкусным людям казалось определение «аппендикулярии». Впрочем, огнетелки тоже было ничего. Жаль только, что сами слова-термины нельзя было съесть, зато рыбу люди охотно ловили, и занятие рыболовством стало одним из древнейших промыслов человека на Земле. Многие, окружавшие Христа, были рыбаками.

Лучеперых люди разделили на ганоидных и костистых, и очень быстро узнали, что первые лучеперые рыбы появились около 350 миллионов лет назад, в конце девонского периода. Лучеперые обладали ганоидной чешуей. На смену им, около двухсот миллионов лет назад, пришли костистые рыбы.

И уж совсем несложно, показалось людям, костистых рыб, иначе — телеостеев, поделить на клюпеоидных, араваноидных, ангвиллоидных, циприноидных, атериноидных, параперкоидных, перкоидных и, в конце концов, батрахоидных.

Подотряды напросились впоне логично, как бы сами собой: тарпонообразные, гоноринхообразные, миктофообразные, араванообразные, клюворылообразные, мешкоротообразные

спиношипообразные, сарганообразные, атеринообразные, перкопсообразные, бериксообразные, китовиднообразные, солнечникообразные, опахообразные, колюшкообразные, слитножаберникообразные, скорпенообразные, иглобрюхообразные, присоскобрюхообразные, удильщикообразные. В одних только перкоидных насчитывалось одиннадцать отрядов.

А ведь были еще угре-, сельде-, треско-, сомо-, окуне-, лососе-, камбало-, корюшко- и кефалеобразные! Их со счетов никак нельзя было сбросить. Потому что они регулярно попадали в сети.

Сами люди, еще с древних времен, не хотели жить просто. Они придумывали схемы и классифицировали мир. И рыб загнали в схему, словно в рыболовную сеть с мелкой ячеей.

А на самом-то деле его звали просто — Тайм. Время.

А ее — Таймой. И она плыла где-то рядом, может быть, у верхнего переката. И он все время чувствовал ее присутствие, потому что в зимовальной яме они стояли бок о бок. И еще потому, что рыбы умеют слышать, видеть и чувствуют колебание воды на многие десятки километров.

А на той самой пенной стрелке, где кормилась молодь, сейчас резвился их Тайми. Ему было уже пять лет. И ему нравилось стремительно проходить вдоль каменного обрыва, распугивая рыб помельче и послабее. Тайми, живущий в реке сам по себе, всегда помнил, что рядом, на границе ямы, стоят Тайма и Тайм, готовые прийти к нему на помощь.

Тайми еще не был хищником. В полном смысле слова. Он кормился личинками ручейников и веснянок, но вкус мальков, которых он изредка хватал на мелководье, нравился ему все больше, и он уже не хотел есть одних только насекомых.

 

По правде говоря, сам Тайм был сыт. Двух самок горбуши, наполненных мелкой, но жирной икрой, он перехватил ночью на нижнем перекате. Тайм жил по законам природы, где сильный всегда побеждает слабого. Горбуша шла на нерест — к верхним теркам глухого урочища. Тайм поднимался туда не однажды.

Терками назывались места икромета лососевых. Ближе к осени терки обретали некую таинственность. Темно-зеленая вода здесь застаивалась под берегами, в заводях — в начале сентября уже плавал желтый лист. И пахло тленом. Горбатые лососи бесконечно кружили по заводям, охраняя оплодотворенную икру. Они должны были умереть здесь, и многие умирали. Перед смертью лососи приобретали экзотическую раскраску. Оранжевые, красные и фиолетовые полосы украшали их уже вялые и обескровленные к той поре тела. На спинах лососей вырастал горб, а нижняя челюсть, щерясь желтыми зубами, воинственно выдвигалась вперед. Но то была только видимость угрозы. Лососи, охраняя свое будущее потомство, отпугивали только прожорливую речную мелочь и птиц, прилетавших на терки клевать оплодотворенную икру. Хищники крупнее, приходящие из тайги — лиса, енот, росомаха — спокойно добывали себе здесь пропитание.

Обессиленные лососи навсегда засыпали у ямок, где из икринок, присыпанных илом и мелкой галькой, должны были появиться мальки. Тушки мертвых рыб плавали на поверхности заводей, цепляясь за подмытые водой коряги и кочки у берега, устилали галечники кос. И тогда появлялись медведи. И они жрали замор.

Тайм жил по законам природы. Он мог бы хватать обессиленных рыб, сколько захочется. Но закон, по которому он жил в реке, был прост: только сильный может позволить себе брать столько, сколько нужно для жизни. Не больше. Потому что и сегодня, и завтра, и через тысячу лет он добудет себе все, необходимое для того, чтобы часами стоять на каменном пределе, преодолевая течение реки.

Тайм уплывал с терок в свои глубокие, с чистой водой ямы. Таймени не могут жить в мутной воде. И они не питаются падалью.

Тайм проплыл вдоль каменного уступа и повернул к верхнему перекату. И он увидел Тайму. Красиво шевеля плавниками, словно оглаживая свое желто-серебристое тело, она направлялась к Тайму. Наступало время бережного плаванья друг подле друга, то есть время любовных игр и икромета. Рыбы из породы Тайма собирались на весенний нерест. Обычно так случалось в мае, сразу после ледохода. Но иногда нерест мог продлиться до конца июня.

Впрочем, слово «нерест» тоже придумали люди. Они даже подсчитали количество икринок, которое Тайм должен оплодотворять. Это какое-то невероятное количество — сорок тысяч! Но если из тысяч вырастет хотя бы еще один Тайми, род Тайма сохранит свою жизнь на реке.

Время нереста на реке называлось Таймери. И оно включало в себя многое, что до сих пор хранилось в таинстве зачатия новой жизни. От прыжков-пируэтов самок на перекатах до молочного облака самца, накрывающего желтооранжевую поляну икринок.

Тайм развернулся, проплывая вдоль каменных полок, уходящих ступенями под скалу, и здесь вновь, уже в который раз, заметил на дне блесну. Ту самую, которая когда-то причинила ему столько боли.

 

За долгие годы блесна, зацепившись крючком в расщелине, поблекла и «заилилась», то есть обросла речной тиной. Но один ее краешек, который терся о камень, по-прежнему оставался светлым и бликовал в луче солнца.

Тогда тот человек, который пришел в урочище и обманул Тайма, никак не мог справиться с молодой, но уже очень сильной рыбой. Человек стоял на каменном уступе и изо всех сил крутил катушку спиннинга. Удилище спиннинга согнулось в дугу от сопротивления и мощных ударов Тайма хвостом по воде. Кажется, в те времена еще не было таких спиннингов и катушек, которые выдерживали бы предельные нагрузки. А может быть, сам человек был рыбаком неопытным. Или наоборот — очень хитрым. Он то подводил рыбу к берегу, то вновь отпускал ее на глубину. Можно было подумать, что человек мучает свою жертву. Он заставляет рыбу устать, вымотаться, наглотаться воздуха и потратить последние силы. Чтобы затем спокойно вытянуть добычу на берег.

Когда до каменного уступа, на котором стоял человек, оставалось совсем немного, Тайм неожиданно для рыбака устремился в яму под скалой. Леска зазвенела над перекатом и заскрипела в воде: «Пиу-пиу!» Катушка затрещала в руках человека. Тайму удалось поднырнуть под каменную полку. Край уступа оказался острым, с неровными скальными зазубринами. И леска перетерлась о край скалы.

Оставшаяся на нижней челюсти блесна мешала движению и охоте. Тайм прикасался железкой к осклизлым камням, пытаясь избавиться от боли. Он зарывался головой в мелкий галечник вдоль пологих, а иногда и обрывистых кос. Он разгонялся снарядом и стремительно проходил вдоль гранитных стен, пытаясь трением, на ходу, вырвать блесну. Но крючок-тройник крепко засел в челюсти Тайма.

Прошел, наверное, год. Река снова избавилась от льда. А Тайм за зиму избавился от блесны. Она отпала вместе с хрящами и нежными тканями, прикрывающими жабры. Блесна упала в каменную щель, навсегда зацепившись за гранит стальным крючком.

Блесна на дне реки, от которой Тайм освободился, стала для него знаком новой жизни. Зимой, подо льдом, блесну не было видно. Но как только весенний паводок ломал ледяной панцирь реки, унося рогатые коряги и отполированные стволы, как только вода избавлялась от черного цвета мутных ручьев, бегущих со склонов сопок, кусок железа на дне начинал пускать солнечные зайчики. Пятнышко света пробивало толщу глубокого в том месте омута. Лучик отраженного солнца доходил до самой глади долгого плеса. Так возникал знак того, что время Таймери наступило.

Тайма коснулась плавником мощного тела самца. И она первой пошла вверх по течению. Тайм всегда разрешал ей первой идти на икромет.

 

3

Дими сделал первый крупный глоток.

Теперь ему надо было обработать рану и убить Адель.

Собака, напавшая на хозяина, не имеет права на жизнь. Таков закон природы. Руку дающего не кусают. В схватке со зверем, в самый опасный момент, такая собака может предать человека. Она может напасть на него со спины, когда человек будет стоять лицом к зверю.

Отец сказал Димичелу, что собаку нужно наказывать за прегрешения перед человеком. И он запомнил закон сильных людей, выходящих один на один с хищником. Запомнил его потому, что детство Дими тогда уже заканчивалось и начиналось отрочество. На границе детства и отрочества память человека становится отчетливей. Она почти такая же острая, как на границе старости и смерти. Димичел, правда, редко охотился. Он больше рыбачил. Но закон надо было исполнить в любом случае. Иначе нарушится порядок жизни.

Димичел смочил платок в стакане с виски и протер рану. С тыльной стороны ладони, у большого пальца, были видны следы клыков Адели, но они уже не кровоточили. На верхней стороне следов от зубов овчарки не осталось, но рука заплыла бордово-фиолетовым синяком. Адель — сильная собака, но насквозь ладонь она не прокусила. «Наверное, она пожалела меня», — подумал Димичел.

И в момент, когда он так хорошо подумал о своей собаке, раздался телефонный звоночек — так Димичел называл странный физический эффект, который с некоторых пор стал беспокоить его, Димичелово, сердце.

Если в левый нагрудный карман рубашки положить мобильный телефон и опцию «стили оповещения» поставить на «вибро-вызов», то некое дрожание будет возникать в районе вашего сердца всякий раз, когда вам кто-то позвонит. Если же телефон убрать из кармана, то ни о каком дрожании не может быть и речи. Вполне логично. Но в том-то и дело, что вибрация, похожая на телефонную, абсолютно немотивированно звучала в его сердце без всякого присутствия аппарата в нагрудном кармане. Димичел пытался высчитать причины и периоды возникновения странного дрожания. Но ничего вразумительного, объясняющего этот эффект, придумать не мог. Сегодня звонок был слабым, и он не повторился.

Димичел допил виски и позвонил в город знакомому врачу. Он сказал, что его укусила собака, и она была не бродячей, просто — домашняя собака, хотя и укусила достаточно сильно. Тварь этакая!

— И, — спросил он врача, — надо ли делать укол от столбняка или бешенства?

Врач помолчал несколько секунд, наверное, он соображал, какой пес мог укусить олигарха, сидящего в каменной башне, отчетливо почмокал губами — врач был старый человек, а потом сказал, что рану нужно обработать спиртом, перевязать, а уколы, ворчливо сказал он и уточнил — от бешенства — надо делать обязательно, какой домашней не была бы ваша несчастная собака.

— А почему она несчастная? — удивился Дими.

Сердце у него опять нехорошо задрожало, потому что он всегда догадывался об особой проницательности старого лекаря, который, наверное, вычислил Адель, поскольку бывал в доме на мысе Убиенного.

— Я представляю, что вы сделали с собакой, — сказал доктор.

Можно было понять, что он быстренько высчитал не только собаку, но и ее хозяина.

— Еще не сделал, — поправил Дими. И сухо попросил доктора приехать к нему на виллу, чтобы правильно обработать и перевязать рану, а также сделать укол. — Ваши хлопоты будут хорошо оплачены, — сказал Димичел. — И еще я хотел бы рассказать вам о своем сердце.

— А что вы хотите мне рассказать о вашем сердце? — спросил доктор.

Димичел коротко рассказал о «телефонных звонках» — без деталей.

— Похоже, у вас аритмия, — сказал доктор. — Надо сделать электрокардиограмму и хорошо бы вам отдохнуть. В вас накопилась усталость. Не обязательно физическая. Ну хорошо, так и быть — сейчас приеду, и я послушаю ваше сердце.

В телефонную трубку было хорошо слышно, как он вздохнул.

Доктор ехать, на самом деле, не очень хотел — у него были посетители, но, по-стариковски ворча, шаркая ногами и пришептывая, он стал собирать медицинский чемоданчик. Он не возражал, потому что знал: молодой (во всяком случае, молодой для него) человек в очках с мыса Убиенного заплатит ему за один визит столько, сколько он получает за месяц от крестьян и рыбаков, приходящих к нему с расстройством живота, запоями или воспалением десен — от бесконечных простуд и дурного питания.

Доктор сел в старенькую машину-японку с правым рулем и по хорошей дороге — ее тоже проложили до города строители, нанятые Димичелом, — покатил на мыс, вдающийся острым углом в лиман. Из города мыс Убиенного был хорошо виден, но ехать до него нужно было не менее получаса.

Дими налил вторую порцию виски, выпил и достал из шкафа-сейфа, вмонтированного в стену, шестизарядный бельгийский карабин. Обоймы лежали отдельно — в сейфе-чемоданчике «Протектор».

Дими стрелял хорошо, он, изредка, ходил на медвежью, волчью и лисью охоту, но, по правде говоря, стрелять не любил. Больше всего он любил спиннинговую рыбалку на горных реках. Но в той среде людей, где он обитал долгое время и где его принимали за своего, принято было охотиться — у всех были дорогие коллекционные ружья. Димичел старался соответствовать правилам, когда-то не им придуманным и установленным.

— Значит, надо ее убить, — вслух произнес Дими. — Вот и доктор понял, что нужно делать с собакой, укусившей своего хозяина.

Обойма с патронами, вставляемая в карабин, сухо щелкнула.

Он хотел выпить третью порцию виски. Но не стал, подумав, что рука может дрогнуть. Еще он подумал, что это надо сделать побыстрее, потому что совсем скоро приедут из города Катрин, сын и доктор, и не очень-то удобно при них стрелять в собаку.

Он небрежно, как в фильмах про ковбоев, вскинул карабин на плечо и спустился со второго этажа. В подсобной комнате-сушилке, расположенной рядом с котлом, обогревающим дом, он, явно не торопясь, переоделся в другую куртку. Потому что управляющий уже выполнил его просьбу. Вместо любимой одежды, сшитой из водонепроницаемой ткани гортекс, Дими надел новую — так называемую канадку, которую ему настоятельно рекомендовали в магазине охотничьих и рыболовных товаров.

— Ну-ну, посмотрим, — вновь, кажется, вслух, как будто по-прежнему убеждал сам себя все-таки испробовать хваленую продавцами одежду, произнес Димичел.

А может бьггь, он имел в виду вовсе даже не куртку, а что-то другое. Например, оставлял для себя некий зазор, чтобы прийти посмотреть на провинившуюся собаку и только потом принять окончательное решение: убивать ее, мерзавку, или оставить в живых.

Он протер замшевой салфеткой очки, на голову надел бейсболку с длинным козырьком. Стрелять он привык именно так: в охотничьем камуфляже, напоминающем армейскую амуницию. После университета Димичел два года служил офицером в разведке десантного батальона. А бейсболка совсем не мешала целиться, если ее повернуть козырьком назад. И, если нужно, она всегда прикрывала глаза от солнца.

Хотя какое солнце может быть в вольере, подумал Дими, там не может быть никакого солнца, потому что вольер сделан с нависающим тентом. И вообще он длинный, вольер. Он скорее галерея, которая тянется вдоль всего забора, и нужно перекрыть ход, чтобы она не бегала от меня по всему периметру. Все-таки она большая предательница. Его любимая собака по кличке Адель.

Решение было принято. Его надо было выполнять. Димичел редко отменял свои решения. Да практически он никогда их и не отменял, потому что сомневающиеся люди раздражают. Они становятся суетливыми. И они проигрывают в рулетку и промахиваются на охоте в самый неподходящий момент.

Димичел потер ладонью о ладонь. Руки были влажноватыми. Димичел поймал себя на мысли, что ему на самом деле не очень-то и хочется делать это. Но он сказал себе, что воспоминания о прошлом расслабляют волю. Одна из любимых поговорок Дими. И он вошел в вольер.

Посмотрим, подумал он еще раз. Мы еще посмотрим. Все-таки сомнения одолевали его. Он старался гнать их прочь. Адель была единственным живым существом в большом и, несмотря на огромное количество мебели и картин, пустом доме. Долгие вечера они сидели вместе у камина. Человек и собака. Сейчас Димичел волновался и даже не замечал произносимых слов. Ему казалось, что он размышляет молча, про себя, но на самом деле всё происходило не так. Его мысли вдруг начинали звучать вслух, а может, алкоголь делал свое дело, и теперь, когда он шел к вольеру, поток сознания прорывался, словно ручей из-под таежной коряги. Так бывало с ним на охоте. А может, так случилось еще и потому, что, оставшись один на один с собакой, Димичел часто разговаривал с Аделью. Ему казалось, что овчарка внимательно слушает и понимает его. Если бы рядом с ним сейчас находился посторонний человек (да хотя бы тот же управляющий), он не смог бы разобрать, где хозяин бормочет вслух, а где он просто думает...

Адель не собиралась убегать от хозяина. Она лежала в углу, положив крупную голову на вытянутые лапы.

«Какие у нее мощные лапы, — подумал Дими, — такие лапы совсем не предназначены для того, чтобы душить кур. Они предназначены для того, чтобы гнать зверя, а потом прыгать ему на загривок. На загривок зверя, а не хозяина». А может, он говорил вслух. Адель повела ушами.

Димичел вошел в вольер, аккуратно притворив за собой дверь, сделанную из крупной металлической сетки, Адель подняла голову и посмотрела на хозяина. Адель была умной собакой. Димичел мог отдать руку на отсечение — она уже все знала, смотрела виновато и даже отводила глаза.

— Какая же ты сука, Адель, — сказал Дими, и снял карабин с плеча.

И щелкнул предохранителем.

Мало того что ты связалась с какой-то несчастной курицей, говорил он, ты еще осмелилась напасть на меня, своего хозяина, который кормил тебя со своей руки вот с такого возраста. И он показал перевязанной ладонью, какой была Адель, когда ее щенком привели в его дом. Расстояние от ладони до пола вольера было не больше двадцати сантиметров. Дими даже пришлось наклониться, поставив карабин прикладом на дощатый пол, чтобы обозначить беззащитность того щенка овчарки, какой была Адель пять лет назад, когда местные пограничники за ящик пива отдали ее Димичелу.

Со стороны можно было подумать, что поджарый и стройный и действительно еще достаточно молодой человек, правда, с седыми висками, уговаривает сам себя что-то сделать и заранее оправдывается перед окружающими его людьми за нечто проделанное им.

Но вокруг — и на дворе, у вольера, и в самом вольере — не было ни души. Получалось, что все он говорил для себя и для своей собаки, которую собирался убить.

«Зачем я себя уговариваю», — подумал Дими.

И еще он вдруг вспомнил о том, что матерые уголовники, перед тем как выстрелить из пистолета в человека или нанести ему удар ножом, сознательно распаляют себя, чтобы легче, с необходимым в таких случаях куражом совершить убийство. Он про это читал в какой-то книге или видел в кино. И уже почти забыл о поразившем его тогда факте. А сейчас вот почему-то вспомнил.

Он также вспомнил, что эскимосы и чукчи в северных поселках, где ему довелось работать, разведывая нефть, самым большим человеческим грехом считают убийство собаки.

Почему-то все это сейчас вспомнилось.

Адель уже сидела, строго и тревожно вглядываясь в лицо хозяина и прислушиваясь к его словам.

Димичел передернул затвор, загоняя патрон в ствол карабина, и вскинул оружие к плечу, широко расставляя ноги, чтобы приобрести необходимую в таких случаях устойчивость для стрельбы.

В следующий момент Дими содрогнулся. Он почувствовал, как холодные струйки пота поползли по его спине.

Адель, сидящая метрах в десяти от хозяина, в самом дальнем углу вольера, распласталась на брюхе. И медленно поползла к ногам Димичела.

Было видно, как подрагивала черно-палевая шерсть на ее холке. Задние лапы Адели волочились по доскам. Она скулила даже не жалостливо, а как-то по-детски, словно всхлипывала, и ползла с помощью передних лап, низко опустив голову и в то же время стараясь глазами поймать взгляд человека, который собирался стрелять в нее. Когти передних лап царапали доски, и если бы не когти, то возникало бы полное ощущение, что к ногам Димичела ползет человек. И даже не человек, а скорее подросток. И он просит пощады.

Адель просила хозяина не убивать ее. Адель просила пощады.

Тяжелый спазм, какой-то комок или сгусток горячего воздуха, а может, оборвавшиеся нервы, подкатил к горлу Димичела. Он явственно ощутил во рту запах крови. И он опустил карабин. Дими вспомнил, как Адель любила его и какой верной она была собакой. Он просто не мог не вспомнить. А может быть, он думал об этом постоянно, пока собирался убить ее.

Неужели воспоминания о прошлом действительно расслабляют волю человека?

Управляющий рассказывал ему, что Адель начинала скулить и взвизгивать, и метаться по вольеру, когда Димичел возвращался из города на своем «Ленд-Ровере». Она могла распознать звук дизельного двигателя его автомобиля за добрых два десятка километров. А может, она просто чувствовала приближение хозяина по каким-то другим признакам, например по запаху. Говорят, что собаки обладают таким предчувствием. Адель лаяла, прыгала на сетку, ее выпускали из вольера, и она садилась у ворот, и ждала столько, сколько было нужно для того, чтобы хозяин вернулся домой.

Если Димичел уезжал надолго, то первые два дня собака отказывалась принимать пищу. Она лежала часами, уронив голову на лапы и не обращая внимания на суету людей вокруг. Наконец Адель выпускали из вольера, и она тут же поднималась на второй этаж, в кабинет Дими. Она находила его свитер, рубашку или брюки, в конце концов, ее устраивали даже его домашние мягкие туфли. Она ложилась рядом и грозным рыком предупреждала каждого, кто пытался отобрать у нее вещь или сманить вниз, на кормежку. Наконец она успокаивалась, начинала есть и гулять по участку, но за сутки до возвращения Димичела вновь садилась у ворот.

Самой большой наградой для собаки был момент, когда хозяин пускал ее в свою спальню. Адель никогда не прыгала на постель, но устраивалась на коврике у кровати, обязательно — в ногах. Так она охраняла сон Дими. В любое время, ночью ли, ранним утром, когда он просыпался и вставал, Адель вскакивала и замирала статуэткой, и внимательно, одними глазами, следила за каждым жестом и движением Дими, готовая выполнить любое его пожелание, а не только приказ.

Когда Катрин, любимая Димичела, оставалась на ночь в доме, хозяин выпроваживал собаку из спальни. Она почти не ревновала его к красивой женщине с распущенными черными волосами. Но всегда ложилась у закрытых дверей, с обратной стороны, и уже никто не мог потревожить покой хозяина и его женщины. Если Катрин начинала постанывать и кричать, а такое с ней, конечно же, случалось, собака настораживалась и удваивала свою бдительность, словно понимала, что в такие моменты и подавно никто не может приблизиться к спальне. Сама Адель уже познала материнство. Своих первых трех щенков она принесла весной прошлого года, и теперь они стали собаками-подростками, и жили у надежных людей.

Воспоминания, достаточно быстро, промелькнули в сознании Дими. Он окончательно понял, что не сможет убить свою собаку. Он вспомнил еще и о том, как она спасла его, провалившегося под весенний лед, на протоке Кантор.

Димичел опустил карабин и протянул руку к голове Адели. Он хотел, в знак примирения, погладить ее. Но жест оказался неловким — резким и угрожающим. Собака его движение поняла по-своему.

Адель вскинулась на задние лапы и сделала прыжок, зависнув над Димичелом. Он понял, что сейчас собака собьет его с ног и растерзает.

Интуитивно он отшатнулся назад, неловко пристукнув прикладом карабина о дощатый пол вольера. Раздался выстрел. Карабин стоял у ноги Димичела почти вертикально, а перевести его на предохранитель он просто не успел. Или не догадался. Боек сработал. При лучшем исходе, пуля могла попасть в живот собаки, но она размозжила ей голову. Осколки костей, кровь и вышибленные мозги забрызгали стенку вольера. Капли крови и мозга запачкали также полы его новой куртки. Димичела замутило, как же так — я ведь не убивал ее, почему карабин выстрелил... Спазм готов был вырваться из горла, он, пятясь задом и с ужасом глядя на поверженное тело собаки, выскочил из вольера. И уже бежали на звук выстрела старик-садовник и управляющий.

У старика-садовника тряслись губы. Он дружил с Аделью. Они каждый день устраивали шутливую возню на газонах, нападая друг на друга.

— Вы что же себе позволяете, — сказал садовник, глядя на кровавую лужу, расползающуюся по полу вольера, и на распластанное тело собаки. — У него тряслись уже и руки, когда он открывал дверь вольера. — Вы думаете, что вам позволено все, вам позволено убивать собак на глазах у людей, — приговаривал садовник, садясь на корточки перед Аделью, — а в следующий раз вы захотите пристрелить кого-нибудь другого...

— Я не хотел убивать Адель... Вернее, сначала я хотел ее убить. Собака напала на меня, — сухо сказал Димичел и показал перевязанную руку. Он уже справился со своим отчаянием. — Я пришел мириться, и она напала на меня вторично — уже в вольере. Карабин выстрелил произвольно, от удара приклада о пол... Вы лучше возьмите «кёрхер» и помойте вольер!

— Хорошенькое дельце — пришел мириться с карабином, — возразил старик. Он уже почти плакал.

— Собаку, которая нападает на хозяина, пристреливают, потому что она может предать на охоте, — сказал Дими, уже обращаясь больше к управляющему, нежели к старику-садовнику. — Но это правда: я раздумал ее убивать. Я хотел ее погладить по голове, а она снова прыгнула на меня. Адель просто сошла с ума! Карабин выстрелил случайно...

— Ничего я здесь мыть не буду, — сказал старик, — вы же не ходите на охоту, кто на вас нападет?! Вы же ловите тайменей. Таймени не нападают. Имейте в виду, вам за все придется ответить.

Хорошенькое дельце. За все. За что — за все?! Он еще и угрожает.

Длинные волосы на проплешине старика-садовника слиплись, потому что на голове и на лице у него выступил пот.

А серебристая щетина на его щеках проступила отчетливо, и Димичел подумал, что привычки людей из деревни не меняются, хотя он не раз просил садовника бриться перед приходом на работу.

Всю жизнь старик был рыбаком, а потом его перестали брать в лодку, потому что он уже не мог тянуть оханы — тяжелые сети, сплетенные из веревки толщиною в палец, предназначенные для ловли калуг, огромных рыбин — гораздо больше тайменей, обитающих не только в большой реке, но и в лимане. Старик был очень доволен, что попал на работу во замок на мысе, рыбаки так и называли дом Димичела — «замок», он дорожил своим местом, потому что на заработанные деньги учил внука в городском колледже кассиров, бухгалтеров и банковских операторов.

— Если вы не вымоете вольер, вы будете уволены, — сухо сказал Димичел.

Садовник возразил, что по контракту садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками.

И вновь какой-то тумблер щелкнул в сознании Дими. Или опять сработал «телефонный звоночек»? Он коснулся рукой нагрудного кармана — телефона там не было. Значит, что-то с головой. Димичел вновь не мог отличить свою речь от собственных мыслей вслух. Более того, ему стало казаться — то же самое происходит с окружающими его людьми.

Да, согласился Димичел, садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками, в основном он должен рыхлить землю и ухаживать за розами, но я вас прошу о дополнительной работе, и она будет оплачена отдельно.

Старик вспомнил, что внук давно просит принтер, и сейчас предоставлялся удобный случай, чтобы заработать. Хозяин заплатит любые деньги за то, чтобы смыть следы своего подлого выстрела в вольере.

Нет, сказал старик, я все равно не буду это мыть.

Тогда вы уволены, сказал Дими.

И замечательно, сказал старик, так мне и надо, я давно хотел попросить вас о таком одолжении. С нашим превеликим удовольствием, сказал он, но отвечать вам придется. Уж поверьте мне, обязательно придется! Как-никак мне скоро помирать.

Давит на жалость, подумал Димичел, «помирать» ему скоро. Они здесь, на своем мысу Убиенного, по сто лет живут. До старости курят кальяны и лапают своих жопастых теток.

Садовник вытер руки, хотя он и не прикасался к убитой собаке, о грубые штаны полувоенного комбинезона и, не оглядываясь, направился к воротам.

За расчетом приходи завтра, сказал ему в спину управляющий.

Старик-садовник, по-прежнему не оглядываясь, помахал коричневой от многолетнего загара, с проступившими старческими пятнами рукой. А может, пятна проступили от ожогов солнца, которые рыбаки всего мира считают раком кожи. От рыбацкого «рака» кожи еще никто не умер.

Тут Димичел вспомнил, что у американского писателя Хема на коже были такие же пятна.

Помойте вольер, заверните в мешковину тело собаки и отвезите на берег протоки Кантор. Там, в распадке, выройте яму и закопайте Адель, сказал управляющему Димичел, сегодня же подыщите нового садовника.

Управляющий молча разматывал пластиковую катушку-бухту на колесиках с резиновым шлангом и подключал «Кёрхер» — немецкий моечный аппарат, с помощью которого они мыли машины и дорожки в саду.

 

4

Пройдя основным руслом большой реки и легко преодолев два, уже достаточно мелких, переката, таймени свернули в протоку Кантор. Именно она, протока Кантор, и вела к теркам нерестилища. Ее можно было бы назвать второй рекой — протока тянулась из-под горы на несколько десятков километров. Но при впадении в основное русло протока заканчивалась перекатами, которые в жаркое лето пересыхали. И тогда вода в протоке застаивалась. Она становилась зеленой, и желтые листья покрывали ее заводи.

Именно здесь, в далеком и малодоступном для человека урочище, таймени и лососи откладывали свою икру. Кантор была протокой Таймери.

Весной мальки скатывались в глубины океана, и там они превращались в больших и серебристых рыб. Люди пытались определить способы и вычислить годы прекрасного превращения, а также и пути миграции лососей, но они никогда не могли понять, каким образом мальки через много лет находили путь обратно — в верховья протоки Кантор. Ведь они возвращались к месту своего рождения, и проделывали путь, кажется, миллионы лет подряд, чтобы продлить род и здесь же умереть.

Люди ставили свои походные лагеря у входа в протоку. Они могли часами наблюдать, как лососи, разогнавшись, выпрыгивают на несколько метров, чтобы преодолеть мелководье перекатов. Брачные прыжки лососей фиксировались на фото- и кинопленку, а потом демонстрировались в студенческих аудиториях и научных залах. Там, в душных залах, громко обсуждались хордовые и лучеперые, аппендикулярии и огнетелки.

Тайм и Тайма не могли прыгать так высоко. Они были слишком тяжелы для таких прыжков. Нужно было успеть подняться вверх до полного пересыхания перекатов, когда галечные косы перебинтуют тело протоки.

Тайм пускал Тайму первой, потому что удивительным образом она могла определять проходы в мелководье. Струи уже подогретой ярким солнцем воды обтекали большие и малые камни, но тайменям нельзя было идти в теплые струи. Даже не потому, что рыбы могли ободрать свои плавники и поранить бока. Они просто могли заплыть в тупик, из которого не было выхода. Только холодная струя горной реки означала, что проход для тайменей существует. И он свободен.

Тайма находила такие струи безошибочно и вела за собой самца. Никто из людей не видел, как таймени проходят мелководье, когда они плывут на икромет.

Усидчивые наблюдатели прыжков лососей сидели на перекатах, фиксируя в аккуратно разграфленных тетрадях не только рекордные высоты, но и каждый проход горбуши, кеты — летней и осенней, кижуча, нерки и даже чавычи — рыб породы лососевых, заходящих в реку на нерест.

Но в их научных дневниках наблюдений не было ни строчки про рыб, которых они называли тайменями. Hucho taimen — вот как они их называли между собой. Про хордовых, лучеперых, а также и про аппендикулярии они продолжали говорить между собой и на берегу тоже. Почти все свое свободное время, как будто ни о чем другом нельзя было говорить на берегу прекрасных горных рек.

Осенью таймени возвращались в основное русло реки, там они выбирали зимовальные ямы. Ни кижуч, ни кета, ни чавыча — не возвращались. Они погибали на терках, охраняя свое потомство. A Hucho taimen — возвращались всегда.

Люди науки, — они называли себя ихтиологами, — испытали бы настоящее потрясение, если бы они, однажды, увидели, как возвращаются таймени и как они проходят сухие к осени галечные каналы. Очень много отдали бы ихтиологи за то, чтобы хоть раз увидеть проход Hucho taimen через обмелевшие перекаты.

Перед каменными уступами в реке образовывались глубокие ямы. Таймени скапливались в них косяками, или, как сказали бы ихтиологи, стадами. Они стояли в прозрачной воде плотно, друг над другом, и если лечь на берег у такой ямы и заглянуть в ее глубину, то могло показаться, что это не коричнево-серебристые рыбы, а бревна-одномерки заполняют яму от самого ее дна почти до поверхности. Но на самом деле, конечно, не бревна, а самые настоящие таймени. Они ждали очереди для прохода через перекат. Они стояли неподвижно и лишь слегка шевелили плавниками.

А потом рыбы разгонялись, насколько позволяла длина ямы, выпрыгивали на галечник и катились по сухому руслу в сторону близкой уже воды. Аборигены, которые знали про жизнь рыб гораздо больше ихтиологов, но не называли их между собой сальпами или пиросомами, обозначили древний способ передвижения тайменей словом «покат». С ударением на первом слоге. Они так и говорили друг другу: «Октябрь. Скоро таймени пойдут пóкатом!»

Наверное, в тот момент можно было устраивать в устье протоки Кантор настоящую засаду и брать тайменей голыми руками. Ну, если и не голыми, то вооружившись хотя бы острогой. Но рыбаки никогда так не делали — их останавливала картина величественного стояния тайменей в ямах и их яростного стремления не погибнуть в затхлых водах нерестилищ, а непременно обрести свободу в чистом и холодном русле большой реки.

Местные никогда не делились своими секретными знаниями с ихтиологами. Должен же хоть кто-то на большой реке оставаться свободным, думали рыбаки, и почему бы таковыми не быть тайменям?

 

Тайм первым услышал характерный звук винтов вертолета.

Когда машина летела на большой высоте вдоль реки, шум ее мотора был похож на безобидный стрекот летних стрекоз. Но потом вертолет снижался и на бреющем шел вдоль реки. Люди, сидящие в машине, внимательно вглядывались в реку. С высоты им было хорошо видно, где стоят таймени. Винты вертолета неустанно лопатили воздух, и на реке возникала рябь. Вертолет прижимал тайменей ко дну. Люди выскакивали на ближайшей косе и тут же разматывали спиннинги и доставали серебристые блесны...

С большой высоты, когда люди высматривали тайменей, рыбы не казались такими огромными. Наоборот, они были

похожи на детские карандаши, разбросанные по дну реки. А ведь таймени на самом деле были очень большими. Они были просто огромными. Детскими карандашами, разбросанными по две штуки, — ведь таймени ходят попарно: самец и самка, казались рыбы людям, наблюдающими за рекой с высоты полета. Очень часто они наблюдали за рекой в бинокли.

Когда вертолет снижался, шум его винтов уже не казался безобидным. Рыбы начинали метаться, забиваясь в ямы и под скалистые полки. Но и там безжалостные блесны с крючками-тройниками настигали их.

Тайм, первым услышавший шум лопастей вертолета, резко развернулся и почти вертикально ушел под скалу — последний каменный уступ каньона, где еще можно было спрятаться от людей. Дальше протока Кантор начинала петлять меж лесистых, но уже достаточно пологих сопок.

Тайма не поняла маневра своего самца — она не знала тех опасностей, которые доставляла на реку летающая стрекоза. Но она поплыла следом.

Опасения тайменей были напрасными. Маленький вертолет, похожий, конечно же, на стрекозу, низко опустив прозрачную кабину и задрав хвост, прошел над протокой Кантор. Вертолет двигался в сторону Большого каньона. В том месте скальные прижимы зажимали в себе большую реку в ее среднем течении.

Там, в пенном галстуке двух проток, сейчас резвился Тайми.

 

5

«Кёрхер», работая под давлением, бил тугой и сильной струей.

Скоро все было кончено. Управляющий, в отличие от старика-садовника, не мог отказать хозяину и быстро сделал неблагодарную работу. Управляющий никогда не был рыбаком, он был когда-то фотографом и знал, что в городе ему заняться будет нечем.

Он завернул Адель в грубую мешковину. Ему показалось, что собака была очень тяжелой, когда он грузил ее в рабочий автомобиль-каблучок, предназначенный для подвоза воды и продуктов.

Во дворе виллы Димичела была пробита артезианская скважина, но воду для питья возили в дом в пластиковых канистрах, и набирали ее из какого-то особенного ключа, где подземные струи были насыщены минеральными солями. Натуральная природная вода была минеральной. Вода с теми мелкими пузырьками, которые лопаются на языке и в гортани и от которых всякий раз возникает острое ощущение жизни.

Выше минеральных из-под земли били горячие ключи. Местные жители ходили туда лечить радикулит, ревматизм и простуду. У Димичела ни ревматизма, ни радикулита не было, но он следил за своим питанием и особенно за водой.

Ручей с минеральной водой находился как раз в том распадке, где хозяин велел закопать овчарку. Управляющий взял с собой несколько пустых канистр, чтобы на обратном пути набрать воды.

Когда он выехал из ворот виллы, навстречу ему попались Две машины. Он узнал автомобиль врача — старенькую японскую «хонду» с правым рулем, и джип Димичела, посланный в город за Катрин и за сыном, прилетевшим к отцу на каникулы из очень большого города. Из другой страны. Сына Дими звали на славянский манер Иваном, но с ударением на первой букве.

'Иван — вот как звали сына Димичела. Ему было семнадцать лет, он все время выдвигал нижнюю челюсть с твердым подбородком вперед, и над верхней губой у него пробивались усики, а на щеках пламенели юношеские прыщи.

Пока врач промывал медицинским спиртом рану на ладони Дими и заклеивал ее пластырем, а потом ставил первый укол из серии — против собачьего бешенства нужна серия уколов, пояснил он — и пока Катрин помогала Ивану разобрать дорожную сумку, они не говорили о произошедшем, хотя все почему-то сразу узнали, что Димичел убил не какую-то бродячую собачонку, а свою любимую овчарку Адель.

Потом сели за стол. Пока они ели овощной салат с сыром, а Дими выходил в кабинет, чтобы доктор послушал сердце, — ничего опасного, но как только вернетесь с рыбалки, то сразу ко мне, и мы устраним телефонный звоночек, — и пока Димичел рассчитывался наличными и они договаривались о следующей порции уколов и о визите Дими в поликлинику, все делали вид, что ровным счетом ничего не случилось. Но Катрин, привлекательная молодая женщина, на вид — лет двадцати семи — двадцати восьми, старалась поймать взгляд Дими. Катрин, как и многие женщины в ее округе, была склонна, из-за религиозного воспитания — того самого, которое так интересовало Димичела, морализировать, и она никак не могла понять, за что Димичел убил ласковую и добрую Адель. Катрин была всегда благодарна собаке, которая охраняла их с Дими ночные радости.

Димичел отводил взгляд и раздраженно думал о том, что уж кто-кто, а Катрин могла бы и не останавливаться на его подмоченной случайным выстрелом репутации. Они встречались третий год, были любовниками, но Катрин не хотела бросать своего мужа — тоже из местных, пьянчужку и нытика. Весь городок знал о связи бывшего нефтяного олигарха с театральной художницей, дочерью бакенщика. Потому что муж Катрин, напившись водки в местной пивнушке, грозился поджечь виллу на мысу. Интересно, как он собирался поджечь дом? Каменный дом.

А еще он грозился пристрелить Катрин и ее любовника-богатея. И мог запросто исполнить свою угрозу, потому что работал охранником в банке — день через три — и имел разрешение на оружие.

Тот джинсовый молодчик, который разглагольствовал у ворот виллы о том, что богачи «развращают наших детей и жен», прекрасно знал, о чем говорит. Катрин не спешила переезжать к Димичелу в его каменную башню, объясняя свою нерешительность тем, что ее пятилетняя дочка безумно любит своего отца и ей, дочке, безразлично, пьяница он или нытик, потому что с каждой получки он покупает ей нитяных кукол. Кукол, больше похожих на ведьм, делали местные мастерицы, у кукол были выпученные глаза-пуговицы. И каждую свою нитяную куклу она называла Китя. Кита маленькая, Кита большая, Кита-растрепа... На взгляд Димичела, все куклы из пряжи были растрепами. Кроме кукол и своего отца дочь Катрин любила еще котят. А американских кукол Барби, которых дарил ей Димичел, она не любила. Девочку звали Юлия. Но мама звала ее Юлой — за непоседливый характер.

Самой же Катрин нравились автомобили, она просто их обожала. И была очень хорошим водителем. Они и познакомились на городском шоссе, когда у Димичела заглох джип и он пешком пошел до ближайшего ресторанчика, чтобы позвонить своему механику, потому что мобильный телефон он оставил дома.

Ее серебристая машинка, кажется «жучок», с номером 302 притормозила у въезда в тоннель. Дими даже не поднимал руку. И она спросила, куда вам, наверное, ваш джип остался на двадцатом километре — это вы напрасно так сделали, его могут выпотрошить.

Так и сказала — «выпотрошить», как говорят про рыбу. Они тут все говорят и думают про рыбу. Димичел ответил, что вот, мол, двигатель заглох и нужно позвонить механику. Он отметил про себя привлекательность брюнетки, ее тонкие руки на руле машины, красивую шею и полуобнаженную грудь в низком декольте вечернего платья.

Дими любил женщин с тонкими кистями рук и большой грудью. Именно такой была его первая жена, но она, понятно, была блондинкой. У большинства блондинок большая грудь, а брюнетки обычно бывают гибкими. Но брюнетка в машине была и гибкой, и с хорошим бюстом.

Оказалось, что Катрин возвращалась с театральной премьеры. Она работает в местном драмтеатре художником. Она немного выпила с режиссером-постановщиком — у спектакля был потрясный успех, она так и сказала — «потрясный», а ведь она художник по свету и, значит, тоже имеет отношение к успеху.

Когда они, достаточно резво для узкого двухполосного шоссе и ее дамской машинки, проходили тоннель, Катрин — она сначала назвала себя Катей, но тут же, с легкой руки Димичела, стала Катрин, вдруг повернулась к нему и спросила...

Она спросила: «Вам никогда не приходило в голову желание резко повернуть руль, врезаться в парапет моста, и пробить его, и чтобы скорость была огромной, и упасть в реку?»

Из тоннеля они как раз вылетали на мост. Димичел увидел, как у красивой молодой женщины по имени Катя побелели пальцы на руле и как низко она склонилась к приборному щитку.

Он ответил, что нет, не приходило, и такого желания у него не возникало, а почему должно возникать такое желание?

Чтобы встретить наконец своего бога и ничего гадкого не видеть, ответила она. И, уже спокойно откинувшись на спинку кресла, рассмеялась, показав ровные белые зубы. Ни у кого из местных женщин Димичел не видел таких красивых зубов и таких тонких запястий.

А вы испугались, сказала она.

Что же такого гадкого может быть в жизни молодой и красивой женщины, подумал тогда Димичел, чтобы возникало желание разбиться?

 

Они не виделись больше года, потому что Катрин уезжала на работу в другой — большой город. И там она заработала кучу денег, и вернулась богатой, по местным, конечно, меркам, на красивом — опять серебристого цвета, но уже длинном — автомобиле, похожем на лосося. А на что еще, если не на лосося, он мог быть похожим в рыбацком городишке, стоящем на берегу лимана. На самом деле, она купила подержанную «японку». Секонд-хенд. Их возили на побережье партиями из близкой Японии. В их городе только несколько семей ездили на иностранных автомобилях. Они считались богатыми. Президент местного банка, начальник таможенного поста, командир Гидрографического управления — вице-адмирал в отставке, вертолетчик Минигул, да еще старый доктор, имеющий в здешних местах хоть и не богатую, но обширную клиентуру.

От нечего делать как-то вечером Димичел поехал в театр. Ставили неожиданный для здешней публики абсурдный спектакль Эжена Ионеску, кажется, его пьесу «Урок». В финале Катрин вместе с актерами и режиссером вышла на поклон. Он помахал ей из зала, и вроде она узнала его, а потом он купил букет белых роз и коробку конфет и, оказывается, угадал — она обожала белые розы и шоколадные конфеты, и прошел за кулисы. Они пили вино в прибрежном кафе, на веранде, откуда хорошо был виден мыс Убиенного.

Димичел скупо рассказал Катрин о себе. Она, конечно, спросила о том, что заставило его покинуть большие и прекрасные города, и о причинах его развода. Разумеется, ни про афроамериканца в спальне жены, ни про то, как он прижимался в тот свой первый вечер к распутной жене приятеля и коллеги, он не обмолвился ни словом. Он просто ответил, что жить вдали от достижений цивилизации, впрочем, как и от ее издержек, его жена Лизи не захотела.

А Катрин в свою очередь рассказала, что ей тридцать лет и она выросла в семье бакенщика, который каждый вечер зажигал фонари в лимане, и, может, поэтому она стала художником-осветителем. А потом у нее была свадьба, и у платья невесты, то есть у ее платья, сшитого из французского гипюра, был длинный шлейф. Она спокойно несла его на правой руке. А потом родилась девочка, и муж из морского мичмана, ходившего на военном гидрографическом судне, превратился в охранника частной фирмы, сейчас полстраны — в охранниках...

Через неделю Димичел снял маленькую квартирку недалеко от театра, и сначала они встречались там — один раз в неделю. На стенах квартиры висели бледные картины неизвестного художника — подделка под Камиля Писсарро, а еще там был старый, прошлого века, патефон. Они любили слушать пластинки с записями певцов, фамилий которых не знала даже Катрин — все-таки она была человеком нового поколения. А пьяный охранник кричал, что «твой подонок нас всех погубит», и грозился пристрелить Катрин и ее любовника. Наутро он валялся у нее в ногах, прося прощения, потому что любил и ее, и дочь. Димичел начал посылать в городок за Катрин свой джип и привозить ее в замок, чтобы муж был спокоен, потому что автомобиль-лосось в отсутствие Катрин стоял на стоянке. Что означало — она в театре, на работе, включает и выключает свои софиты.

Ночевать в доме Димичела она оставалась только в те дни, когда охранник выходил на объект. Он дежурил полные сутки, а потом три дня тихо пьянствовал.

За маленькой Юлой присматривала старуха — владелица съемной квартиры, старая сводница, она безоговорочно одобряла действия Катрин, потому что все местные мужчины, по ее мнению, могли добиться в жизни одного: поступить в охранники и купить лодку с японским мотором «Тошиба», предел их мечтаний, а муж старухи так и не успел купить себе моторку — его по пьянке ударили гарпуном, рядом с сердцем, и он умер не приходя в сознание, на берегу лимана. А ведь он был еще достаточно молод, чтобы так глупо умирать, а жена его потом быстро состарилась, хотя и была красавица, и она говорила Катрин, что Дими увезет ее отсюда и что у него есть не просто моторка с мотором «Тошиба», а настоящая яхта, а охранник сам таскается по местным продавщицам, развратным шлюшкам, и она говорила, что надо узнавать мир, потому что он широк. Димичел платил старухе в месяц двести долларов — она покупала себе бананы, красное чилийское вино и новые браслеты. Юла называла старуху баба Шуша, хотя на самом деле она была Шушанна, но можно было предположить, что когда старуха была молодой, ее звали Сусанной. Старуха шамкала впалым ртом и вместо «Сусанна» у нее получалось «Шушанна». Она говорила «шолнышко», «шобака» и «шамоштоятельный шеловек». Последнее относилось к Димичелу.

Как ты можешь доверять, спрашивал Димичел Катрин, воспитание своей дочери какой-то полуграмотной старухе? Ведь она и слова-то не может правильно произнести.

Катрин улыбалась и возражала, что суть воспитания заключается не столько в умении правильно произносить слова — что тоже важно, сколько в умении быть добрым и любить людей.

Ты знаешь, говорила Катрин, даже вице-адмирал из нашего города доверяет своего внука — маленького мальчика — Шушанне. Она — его официальная няня! Все знают.

Ну уж если официальная и если сам вице-адмирал, шутливо разводил руками Димичел.

Вице-адмирал в их городе существовал в единственном лице, он был авторитетным человеком. Рыбаки с коричневыми лицами и в тапочках-вьетнамках приходили к нему советоваться на предмет установки сетей-оханов на калугу в подводных каналах лимана, потому что вице-адмирал знал лоцию здешних вод. Он составлял гидрографию лимана и руководил работой того судна, на котором когда-то ходил в недалекое море муж Катрин. По пьянке он любил хвастаться своими походами, и он не признавал слова «плавал». Плавает говно в проруби, объяснял он собутыльникам в баре, а настоящий моряк — ходит.

По всей вероятности, он считал себя настоящим моряком. Почти — морским волком.

Дими свирепо ревновал Катрин к мужу, а она все не уходила от своего охранника, и оба мужчины — и бывший мичман, и бывший олигарх — ревновали ее до дрожания губ, до выхватывания пистолетов, до обещания повеситься и до пощечин и разбивания очков о каменные стены виллы.

Димичел кричал, что любая церковь, кроме мусульманской, осуждает двоеженство, что нельзя спать одновременно с двумя мужчинами, а на исповеди она должна будет признаться, и тогда ее не допустят к причастию. И, кричал он, пороки и разврат окружают его всю жизнь, именно от них он и сбежал на мыс Убиенного, но, видимо, никуда ему не деться от гадостей мира. Что же ему теперь, до конца своей жизни качаться на качелях?! Очки в тонкой оправе-проволочке летели в каменную стену. Назавтра он заказывал в Италии новые. Через интернет-магазин.

Катрин рыдала и просила больше не присылать за ней машину, она не понимала, о каких качелях он говорит и что есть вещи сильнее и выше любви — их нельзя переступать, и божилась, что она не спит со своим мужем. Что было неправдой. Оба понимали. А через неделю все повторялось. Димичел давал через Катрин деньги на покупку лодки с мотором «Тошиба», охранник замолкал на месяц. А через месяц пластинка играла снова, хотя и была уже порядком заезжена. Хотелось бы Димичелу понять, существует ли в мире иная музыка на тему любви и верности? Иногда он ловил себя на мысли о маргинальности своей последней и такой неожиданной любви. А кого он хотел встретить в здешних местах, где мужчины быстро спивались, а женщины после сорока превращались в старух? Королеву?! И тут же успокаивал себя. Катрин отличалась от всех местных. Во-первых, она была красива — говорили, что в мать, залетную актрису, которая недолго пожила с бакенщиком, а потом уехала на гастроли, да так и не вернулась. Катрин воспитал отец, высокий и до сих пор осанистый старик с седой шкиперской бородкой, тоже из бывших военных моряков. Димичел пару раз с ним случайно встречался в городе. Один раз они даже коротко переговорили. Бакенщик все знал и советовал Димичелу уезжать. Вместе с дочерью. «Здесь вам счастья не будет», — сказал старый шкипер и посмотрел в даль лимана голубыми, почти уже прозрачными, глазами. Что-то он там видел, в зыбком мареве, состарившийся вместе со своими просмоленными лодками, выброшенными на берег, этот пожилой человек, не потерявший мудрости. Димичел как-то сразу зауважал отца Катрин. Сидели летом на открытой веранде той самой пивнушки-бара, где по вечерам любили собираться местные рыбаки. Бакенщик кальянов не курил, лишь попросил угостить его стаканом рома.

Во-вторых, Катрин много читала и отличалась оригинальными суждениями, хотя закончила когда-то всего лишь Институт культуры, театральный факультет. Достаточно провинциальное учреждение, которое выпустило пару более или менее известных режисеров и много массовиков-затейников, руководителей народных оркестров и самодеятельных студий. Димичел любил слушать рассказы и рассуждения Катрин.

Нет, все-таки он считал свою любовь настоящей и собирался связать с Катрин свое будущее. Он знал, что сможет воспитать ее дочку Юлу.

 

Атмосфера за столом сгущалась... Видите ли, ей не понравилось, что он убил свою собственную собаку за предательство. Дими даже не пытался теперь объяснять и рассказывать, что в общем-то он совсем не собирался убивать Адель. Суки только и делают, что предают, мстительно думал Димичел. Они сбиваются в стаи, чтобы защищать друг друга, поэтому она жалеет Адель. Она путается со мной уже три года и не может бросить своего импотента.

О муже Катрин — охраннике — он хотел думать именно как об импотенте.

Настроение испортилось окончательно, но Дими умел брать себя в руки, он умел не предаваться отчаянью и грусти. И он верил, что все у них с Катрин получится так, как задумал он. Не может быть иначе, говорил он себе, у меня все всегда получалось, мне нужно только действовать настойчивее, а потом Юла отвыкнет от своих растрепанных Китей, и она полюбит Барби, настоящую куклу.

Скоро прилетит вертолет, сказал Димичел, все сумки, палатки, лодка и спиннинги собраны, вам нужно проверить личные вещи, а ты, Катрин, посмотри продукты и лекарства. Не забудьте ящик со льдом.

Ты помнишь, Дими, что завтра к вечеру мне нужно вернуться в город, сказала Катрин. Он ответил, что помнит, и оскорбленно усмехнулся, потому что к завтрашнему вечеру ее охранник-пьяница вернется из банка домой, и она будет варить ему рыбный суп из горбуши, первой здешней рыбы, пришедшей на нерест. А какой еще суп они могут здесь варить? И, может, он принесет очередную Китю своей дочке. А потом они уложат свою девочку спать, завозятся, как мыши, за занавеской, отделяющей их постель от маленького диванчика, на котором спит Юла, и...

Что — и?! Ведь он — импотент? Все алкоголики рано или поздно становятся импотентами.

Или — поздно?

Заезженная пластинка на старом патефоне начинала скрипеть ржавой иголкой и заедать на оборотах.

Сегодня или завтра нужно будет окончательно расставить все точки над «и» в явно затянувшейся истории, подумал Димичел, а самое грустное заключается в том, что я люблю ее и бросить не могу.

Конечно, Катрин, мы к вечеру вернемся, повторил он и добавил что-то про погоду и про перевал, который может укрыться туманом, но он узнавал прогноз, и метеошаманы, по-прежнему работающие на той станции, которой когда-то управлял его отец, обещали чистое небо. До конца недели. Так что беспокоиться ей не о чем.

Ни Иван, ни Катрин не заметили, как он поднялся к себе в кабинет и достал из ящика письменного стола небольшую, красиво упакованную коробочку и сунул ее в карман своей старой гортексовской куртки, потому что новую, забрызганную кровью убитой Адель, пришлось оставить для стирки.

Иван, активно принимавший участие в сборах — он очень хотел попасть на рыбалку в Большой каньон и потому придирчиво осматривал всю экипировку экспедиции — по-юношески снисходительно заметил, что отец забыл взять с собой спутниковый телефон, портативный ноутбук и мини-телевизор, работающий на батарейках.

Замечание сына по поводу забытых гаджетов развеселило Димичела. Он засмеялся и ответил, что в тайге, на речной косе, почти нет связи — только через спутник, траекторию которого каждый раз приходится вычислять заново, и потом — на косе много других занятий, а на компьютерные игры времени не останется.

В тайге нужно жить по законам тайги, сказал сыну Димичел, разве тебе никогда не хотелось отдохнуть от машин и компьютеров в лесу или на реке? Там, на косе в Большом каньоне, сказал Димичел, у нас будет вода, огонь и большая рыба, которую ты поймаешь сам. Поймаешь обязательно, вот увидишь! Человек уходит из большого города в тайгу, чтобы раствориться в природе или хотя бы попытаться стать на время ее частью. Существует целая философия, и у костра я тебе расскажу о ней. Цивилизация и ее достижения часто развращают человека...

Катрин вышла на веранду — проверить аптечку и посмотреть продукты, собранные управляющим в дорогу.

Безо всякого перехода Дими спросил у сына, как себя чувствует мама. Оба знали, о чем он спрашивает, бывшая жена Димичела Лизи увлекалась наркотиками и алкоголем. Иван — он был современным парнем — сделал небрежный жест рукой и ответил, что у мамы теперь новая забава — какой-то стареющий музыкант-битник, представляешь, он с косой и сережкой в ухе, из продвинутой группы «Флора», купленной известным олигархом, бывшим компаньоном Димичела по нефтяному бизнесу.

Она обещала прилететь за мной, сказал Иван, сразу после рыбалки. Кажется, она хочет поговорить с тобой о моем поступлении в университет.

Да, мы обсуждали с ней такую тему, ответил Димичел, наверное, ты будешь учиться все-таки в Лондоне, а не в Кембридже. И я буду жить вместе с тобой в нашем английском доме.

Ура, сказал Иван, и мама — тоже?

Нет, сын, жестко ответил Димичел, ты уже взрослый и должен все понимать. Скорее всего, мы купим маме другой дом или апартаменты в районе Кенсингтона. А жить вместе с нами будет другая женщина.

Возвращение к Лизи Корецкой не входило в планы Димичела. Умерла, так умерла. Он хотел увезти в Англию Катрин и ее маленькую дочку. Внезапным отъездом он решал проблему досужих разговоров в городке и на мысе Убиенного и лишал ревнивого охранника возможности применить свое огнестрельное оружие. Поэтому он сделал так, чтобы Катрин полетела с ними на рыбалку и там, на реке, поближе сошлась с Иваном. Почему-то он был уверен, что они понравятся друг другу.

Почти год в режиме электронной переписки они обсуждали с бывшей женой новые условия содержания семьи и обучения сына. Лизи не соглашалась вот так, разом, лишиться дома, к которому она привыкла, и, самое главное, сына, а он настаивал, потому что считал: парень вступает в тот возраст, когда присутствие отца необходимо каждый день. А когда ты бросил нас, отвечала жена, ты не был нужен сыну каждый день? Да, наверное, ты права, не сдавался Димичел, но проблема заключалась в том, что в то время и тебе были нужны другие мужчины, например черненькие и фиолетовые, и любители дайвинга, ведь ты обновляла чувства. Как и ты, парировала Лизи.

Их дискуссия так ничем пока и не закончилась. Димичел согласился на прилет своей бывшей жены. И здесь он тоже собирался расставить все точки.

Иван ушел в ванную комнату и долго там возился. Он находился там так долго, что Дими вынужден был заглянуть к сыну и застал его за юношеским занятием: Иван, стоя перед зеркалом, выдавливал прыщи.

Димичел молча принес огуречный лосьон и кусочек ватки и сказал, что щеки нужно протереть, и еще он сказал, что это все пройдет само собой. Наступит такое время, когда это все пройдет.

Ты трогаешь сам себя в постели, спросил Дими сына.

Что ты имеешь в виду, покраснел Иван.

Ну, ты занимаешься самоудовлетворением, как занимаются все подростки в твоем возрасте, и я занимался, ничего тут нет постыдного.

Понимаешь, папа, у меня не очень получается с девушками.

Что не получается, ты с ними целуешься?

Да, все происходит, и уже довольно часто, но когда доходит до главного — ну, ты понимаешь, я не знаю, что делать дальше, у меня все начинает болеть.

Может, попробовать их уговаривать, а не действовать грубо? Например, целовать не только в губы...

Я так делал, сказал Иван.

Он не боялся откровенно говорить с отцом о своих проблемах. В их семье так было принято — с самого детства.

Все, чего ты так боишься и стесняешься, должно произойти само собой, или девушка может помочь тебе, объяснял Дими.

Но она, как правило, такая же неопытная, как и я. И она от страха стучит зубами.

Уверяю тебя — все получится. На земле нет ни одного мужчины, у которого не получилось бы. Только у больных — у импотентов. У них не получается. У них этот перепел просто не щебечет.

Он подумал об охраннике, муже Катрин.

Или щебечет? Скрип-скрип. Заунывная пластинка.

 

Между тем прилетел вертолет, и Минигул — так звали пилота, по национальности он был, кажется, татарин, но так же, как и Катрин, и ее муж-охранник, из местных, крепыш низенького роста, с серебристой головой-шаром, — помог грузить вещи в грузовой отсек, находящийся за стеклянной кабиной пилота.

Перед отлетом Катрин успела позвонить няньке и спросить, чем занимается ее маленькая дочка.

Она играет в швои нитяные куклы, отвечала Шушанна.

Поцелуй ее, попросила Катрин, и скажи, что завтра я вернусь.

Обязательно, ответила старуха, не волнуйся, она знает, что ты всегда возвращаешься.

Минигул был пилотом экстра-класса, он служил с Димичелом в одном десантном батальоне, там они и познакомились, и сошлись — молоденький лейтенант и опытный «дед», сержант-татарин. А потом Минигул выучился на вертолетчика и работал с Димичелом — еще в те времена, когда они месяцами жили в тундре, в ярангах у чукчей на берегу океана, разыскивая нефть.

Они так и не стали друзьями, соблюдая субординацию начальника и подчиненного, но приятельствовали. Когда Димичел ушел из компании, Минигул уволился тоже и некоторое время, пока не была построена площадка на крыше дома и не был куплен вертолет, работал диспетчером в местном аэропорту. Минигул был человеком самолюбивым и гордым, порой вредничал, и он полностью соответствовал поговорке «упрямый, как татарин», но вернее и надежнее напарника в таежных странствиях у Дими не было.

Димичелу нравилось, что они оба из лимана и оба хорошо знают реки, где водятся таймени. Минигул всегда «облавливал» Димичела, «облавливал» — так говорили местные рыбаки. То есть по длине и весу пойманные им рыбы были больше тех, которых добывал Дими, но Минигул никогда не бахвалился, и он мог в экстремальных ситуациях варить суп из полусгнивших тундровых грибов, растирать кедровый орех в муку и замешивать его на речной воде, и добывать съедобные коренья и луковицы каких-то сладких трав, и заваривать хвою стланика от цинги. Однажды, они вдвоем целый месяц жгли костры и ели тушенку с ножа — по полбанки на брата — в яме под корневищем вывороченного ураганом дерева, пока люди с большой земли искали их не взлетевший вертолетик. Когда тушенка быстро закончилась, им пришлось убить и съесть охотничью собаку, которую они всегда брали с собой в таежные вылазки.

Минигул грузил сумки с продуктами и рюкзаки с вещами, ящики и коробки со льдом, инструментом и медикаментами и неодобрительно поглядывал в сторону Димичела, прикладывающегося к походной фляжке с виски. Однако скоро стало ясно, что осуждает он своего хозяина отнюдь не за виски. Наконец он не выдержал и пробурчал как бы для себя, под нос.

Лучше бы вы отдали ее мне, так-то оно было бы лучше, эту вашу Адель.

Вот что пробурчал пилот с короткими и кривыми ногами Димичелу.

А вы помните, как мы сожрали с вами лайку по кличке Найда, сердито и как бы тоже в пространство ответил Дими — за долгие годы они, в знак особого уважения друг к другу, так и не перешли на ты, предпочитая оставаться на

вы, — и вы знаете, мы с вами даже не поморщились от собачьего мяса и нас не затошнило.

Мы бы умерли с голода, возразил Минигул, да и охотники нас не осудили тогда, ведь возникла такая жизненная необходимость: грибы уже кончились и ручьи замерзли. Не надо было убивать Адель, доказывал пилот, она бы обрела во мне нового хозяина, ведь собака не виновата в том, что она собака и ей не дают охотиться. Когда собакам не дают охотиться, они нападает на куриц и откусывает им головы.

Все-то вы всегда знаете, сказал Димичел, не успеют приземлиться, как все всё уже знают. Она же напала на меня, и вы лучше меня знаете, что таких собак убивают сразу. Я передумал ее убивать, пришел мириться, а собака снова бросилась на меня. К тому же, говорю вам по чести, карабин выстрелил случайно. Я отшатнулся и стукнул прикладом о пол.

А предохранитель? — спросил Минигул, на секунду остановившись и посмотрев прямо в глаза человеку, с которым падал в вертолете, тонул в болотных окнах, спал в снежной яме, прижимаясь спина к спине.

В том-то все и дело. Предохранитель... Я забыл поставить винтовку на предохранитель.

Так-то оно так, пробурчал Минигул, отводя взгляд — не поверил, но только теперь будете себя корить, я же вас преотлично знаю!

Ладно, примирительно сказал Димичел, что сделано — то сделано, оставим ненужный спор.

И еще он сказал, что полетят они знакомым маршрутом на косу в Большом каньоне, а забрать их надо будет... да, забрать нас надо будет на третий день, ближе к вечеру.

На последних словах Димичела пилот Минигул в потертой кожанке и брюках-камуфляж, заправленных в высокие, со шнуровкой, десантные ботинки, словно споткнулся и внимательно посмотрел в сторону Катрин, которая возилась, подбирая противопростудные лекарства в баллончиках-спреях.

Они всегда всё знают, подумал Димичел, и про дочку Юлу, оставшуюся со старухой Шушаной, и про куклу Китю, и про охранника, который завтра вечером вернется с дежурства, и про Катрин, которая не придет домой к назначенному часу.

Я расставлю в нашей истории все точки над «и», думал Дими, и никто мне теперь не указ, даже такие нравственные пилоты, как Минигул, который получает у меня зарплату. Очень высокую зарплату. В несколько тысяч долларов. Здесь он не отягощается муками совести.

Но пилот произнес совсем другое. Он сказал, что таймени, по его расчетам, должны уходить из Большого каньона, и ничего там не поймаешь, потому что рыба пошла на икромет. Надо лететь в Малый каньон, ближе к протоке Манома.

Вот что вы за человек такой, Минигул, возразил Димичел, вы просто какой-то поперечный, нам надо в Большой каньон, я буду учить Ивана ловить рыбу в чистой воде, а не на ваших вечно вонючих терках-уловах, где можно задохнуться и даже воды в чайник не наберешь. И вообще не надо мне указывать, когда мне возвращаться домой, ладно?

Минигул сказал, что он понимает всё и не указывает, и он уважает своего хозяина, но никто, кроме него, уже не может возразить Димичелу, что совсем неправильно, нужно, чтобы кто-то возражал, вот он так и делает. И еще Минигул сказал, что пусть Иван садится рядом с ним, в штурманское кресло — он покажет ему сверху тайменей, а они с Катрин пусть садятся в грузовой отсек, расположенный за кабиной пилотов, там немного, конечно, болтает, но ему, Димичелу, не привыкать, а Катрин потерпит, ведь парню будет интересно посмотреть на тайгу, лиман и реку сверху, он все увидит в первый раз и полюбит так, как любят они — Минигул и Димичел.

И не забудьте взять карабин — медведи уже потянулись к реке жрать рыбу, ведь идет первый нерест.

Не забуду, ответил Димичел, будьте уверены, не забуду. И про предохранитель не забуду тоже.

 

Как только вертолет поднялся и взял курс на Большой каньон, Димичел придвинулся к Катрин. Он к тому времени уже изрядно выпил. Они полулежали на перевернутой резиновой лодке, заранее надутой. Он расстегнул штормовку Катрин и принялся целовать ее тяжелые груди, он их высвободил из-под спортивной майки.

Катрин сердилась и старалась увернуться, ведь грузовой отсек и кабину пилотов разделяла прозрачная перегородка, и она не хотела, чтобы Иван видел их забавы. Но Димичел уже тяжело дышал и настаивал, он вспоминал, как это происходило у него с женщинами в поездах, самолетах и каютах морских кораблей, а вот в вертолете никогда не происходило, и надо было бы попробовать. А почему — нет?!

И тогда Катрин взгромоздила несколько сумок и рюкзаков друг на друга, как бы отгораживаясь от кабины пилотов. Она покорно расстегнула пояс спортивных брюк и расшнуровала кроссовки. Но Димичел, сморенный алкоголем и еще чем-то, может быть, пережитым потрясением от того, что любимая собака напала на него и он ее пристрелил, неожиданно уснул — с расстегнутыми брюками и с очками, висящими на самом кончике носа.

Катрин печально смотрела на него и наконец сняла очки с его носа, застегнула гульфик на брюках Дими и прилегла рядом, потому что лететь нужно было два часа. И она стала думать о том, что никогда не сможет остаться с ним и доверить ему свою дочь.

Потом заплакала, потому что она знала, что любит Димичела и не любит своего дурака-охранника, но ведь уже ничего не поправишь?! И неизвестно, как ей выбираться из такой ситуации. Она плакала очень тихо, чтобы не разбудить мужчину, такого странного и такого непохожего на людей, среди которых она выросла и жила, и которого она полюбила слишком, как ей казалось, поздно, чтобы хоть что-то исправить в своей жизни. Некоторые молодые женщины действительно думают, что после тридцати все заканчивается.

Вертолет пролетал над протокой Кантор, и Минигул показал Ивану две тени в реке, похожие сверху на два детских карандаша. В переговорное устройство Минигул сказал, что внизу, похожие на карандаши, таймени — самец и самка, они парами идут на нерест в верховья, и что если они сейчас сядут на косу, то красивых рыб можно будет свободно поймать спиннингом на блесну.

Ну так давайте сядем, предложил Иван, и он увидел, как таймени, напуганные стрекотом вертолета, метнулись под каменные полки берега.

Не могу, ответил пилот, шеф — он так называл Димичела — велел лететь в Большой каньон, у нас может не хватить полетного времени.

Минигул покосился в сторону грузового отсека и увидел, что перегородка заставлена рюкзаками и сумками. Он покачал головой — его хозяин был сегодня в ударе.

Пилот был уверен, что Димичел не хотел убивать свою овчарку. Но он сделал так, потому что был Димичелом, сильным человеком, за которым всегда должны были идти другие.

Сознают ли свою ответственность такие люди перед нами — теми, кого они приручили и кого повели за собой?

Вот о чем думал Минигул, управляя вертолетом над протокой Кантор.

 

6

Вертолет летел в сторону Большого каньона. В том месте скальные выступы зажимали большую реку в ее среднем течении. Там, в пенном галстуке двух проток, сейчас резвился Тайми.

Когда-то давно люди поднимались на косу в деревянных лодках, выдолбленных из ствола тополя, такие лодки назывались «ветками». Они начинали свой путь от мыса Убиенного, куда впадала горная река, и на шестах они шли против течения, обходя пороги и перетаскивая лодки через мелководье перекатов. Люди были не слабее тайменей и к теркам пробирались тоже, что случалось уже зимой, ближе к Рождеству и Новому году, потому что жители таежных мест, особенно хозяйки, не могли себе представить рождественский стол без особенных котлет, приготовленных из зубатки.

Зубаткой называли лосося, самцов и самок, не погибших до поздней осени. Они без устали кружили в ледяных проталинах, охраняя поля нерестилищ. Неважно, кижуч, кета или чавыча. Всех их люди называли зубаткой, потому что к зиме у самцов и самок отрастали желтые зубы, а ловили их на «подхват» — блесной с тройным крючком или, как говорили местные, «на смык», имея в виду леску, которой резко дергали, то есть смыкали, в дымящихся паром майнах, не замерзающих даже в декабре.

Никто не знал, почему река сковывалась льдом, а терки не замерзали. Многие думали, что только лососи помнят особые места нерестилищ, где вода не покрывается льдом до самых трескучих морозов, и только там из икринок могут появиться мальки, которые по весне скатятся в океан. Наверное, так оно и было, если помнить еще и про горячие ключи, которые били в истоках Кантор. Ихтиологи, наблюдающие за рыбами, называли верховья протоки Кантор природным инкубатором.

До терок люди шли долго и трудно. Сначала плыли на лодках-ветках до тех порогов, где еще кипела вода, потом лодки оставляли у домиков-зимовий, прислонив их к бревенчатым стенам, проконопаченным мхом-ягелем. Уже подбиралась зима, и дальше они шли на широких охотничьих лыжах, подбитых шкурами оленей, по очереди торили лыжню от зимовья к зимовью и заваривали в походном чайнике ветки лимонника.

Лимонник в изобилии рос по берегам протоки Кантор и даже зимой сохранял в своих стеблях бодрящие соки, сравнимые с теми добавками, которые употребляют современные спортсмены, желающие победить всех. Отличие местных рыбаков и охотников от спортсменов было в том, что свой стимулятор, а проще говоря — чай, заваренный на лимоннике, они употребляли, не таясь, и они знали, что все равно победят морозы, реку и поймают необходимую к их новогоднему столу зубатку. Даже если к тому времени, когда они сквозь метели и наледи проберутся к нерестилищам, проталины терок покроются первым ледком. Тогда они пробурят или пробьют

специальным ломом, который здесь назывался пешней, лунки во льду и опустят туда свои немудреные снасти.

Пробираясь вдоль реки, по ее берегам, люди терпели лишения и преодолевали настоящие трудности: низкие температуры, туманы, дожди, позже — метели и заморозки, заломы из коряг и бревен, каменные осыпи и наледи — подмерзающие ручьи воды, кашу изо льда и мокрого снега, которую сильный — под тридцать градусов — мороз выдавливал из-под скал. Можно сказать, что они изо всех сил стремились к теркам, чтобы непременно добыть пару-тройку своих зубаток, мясо которых к тому времени было почти безвкусным и обескровленным. А между тем, они проходили мимо зимовальных ям, где на большой глубине стояла благородная рыба — таймени. И достаточно было пешней продолбить широкую лунку, опустить туда блесну на прочной леске, чтобы поймать вкусную, настоящую рыбу. Но люди были устроены странно. Они упорно шли за новогодней зубаткой, умирающей на икорных полях.

Фарш из зубатки для новогодних котлет готовился особым способом. Филе очищалось от костей, прокручивалось несколько раз в мясорубке и взбивалось до особой воздушности. Степень воздушности можно было бы сравнить с воздушностью крема, который хозяйки готовят миксером для домашнего торта. Только фарш из рыбы всегда взбивался не миксером, а вручную — особенной деревянной лопаткой.

Потом в рыбный фарш добавлялось сало диких свиней — кабанов, тоже прокрученное на мясорубке и обильно сдобренное диким же чесноком, растущим весной в расщелинах здешних скал. Очень важно было чеснок собирать в мае, потому что уже в июне стебли его уходили в стрелку и становились очень горькими, по вкусу напоминающими лекарство. В середину такой котлеты закладывался кусочек сливочного масла. Потом, во время жарки, он таял, и в котлете образовывалась полость. Считалось, что чем больше полость, тем удачливее на охоте и рыбалке будет тот, кому попадется такая котлета.

Размер и объем полости в приготовленной хозяйкой дома котлете приобретал мистическое значение и соответствовал той смеси языческих традиций и христианских верований, которыми отличалось местное население. Люди были уверены в том, что сила умирающих лососей чудесным образом передается им, что они будут такими же сильными, верными и гордыми, как приходящая на икромет рыба.

С годами необходимость добывать зубатку отпала. То есть зубатку пускали на фарш по-прежнему, но никто уже не пробирался таежными маршрутами, и никто не торил лыжню в верховья протоки Кантор, и никто не заваривал лимонник на таежном костерке, спрятанном от ветра и снега под корневищем вывороченной ели. На снегоходах, аэросанях, катерах-водометах, на глиссерах и на вертолетах люди обшаривали все реки, сопки и начинающуюся на севере, сразу за сопками, лесотундру. Они проникали в самые глухие места и брали рыбы и зверя столько, сколько могли увезти.

 

Тайм убегал от вертолета, и он прятал свою подругу, потому что люди, часто не утруждая себя забросами спиннинга, могли зависнуть над ямой и стрелять из автоматов по рыбам. Зимой они придумали выдалбливать щели-проруби дайной в десять метров. Они запускали туда сети-оханы, связанные из толстых веревок, и выволакивали рыбу на лед с помощью лебедок. Добытых тайменей они замораживали, а потом распиливали мотопилами на аккуратные пластины-кругляши. Острыми цепями они пилили тайменей поперек туловища и забивали круглыми кусками рыбы, похожими в своем сечении на стволовые спилы вековых деревьев, грузовые отсеки вертолетов и мощных тягачей, которые они называли вездеходами.

Во время нереста люди приходили на реку на моторных лодках и катерах-водометах, перегораживали сетями узкие протоки и выволакивали на берег неводы, набитые лососем. Здесь же, на косах, они вспарывали самок и центнерами, то есть сотнями килограммов, а иногда и тоннами, то есть тысячами килограммов, в специально приготовленном тузлуке солили красную деликатесную икру. И вывозили ее в город. Лососи все шли и шли на нерест, и тушки погибших под ножом самок устилали речные косы.

Медведям и росомахам теперь было необязательно пробираться сквозь буреломы в таежные урочища нерестовых терок. Они выходили на реку и обжирались гниющей на солнце рыбой. Тлен, витавший некогда только над нерестилищами, теперь ядовито клубился над нерестовыми реками.

Самые коварные браконьеры, истребляющие живую природу, придумали электроудочки. На реку доставлялись мощные аккумуляторы — в основном для таких дел годились танковые батареи. Электрический разряд, пропущенный в воду с помощью удилища-сачка, уходил в толщу улова — глубокой ямы, где отстаивалась рыба. Оглушенная мощным разрядом, рыба всплывала на поверхность улова, и ее оставалось поднять с помощью садков. Речную мелочь, а также мальков, всплывающих сотнями и тысячами, не подбирали — убитая электричеством, погибшая молодь смывалась рекой, забивая перекаты. И опять приходили медведи, лакомясь хариусом, сигом и ленками.

А ведь был еще тротил. И гексоген. Люди уже взрывали друг друга по всему миру, и однажды они решили взорвать рыбу на горной реке. То есть не то чтобы разорвать ее на куски, а просто оглушить до беспамятства, обездвижить ее. И вытащить на берег.

Гексоген не очень годился. Гексоген — все-таки порошок, и, смешивая его со стальными шариками, гвоздями и обрезками металла, можно было добиться высокой «эффективности» взрыва, то есть массовой гибели и увечья людей, в залах ожидания железнодорожных вокзалов и аэропортов, в людных магазинах и на молодежных дискотеках и даже в жилых домах, но не на реке. Тут в дело шел тротил, снабженный бикфордовым шнуром. И главная хитрость и мастерство браконьеров-убийц заключались в точно рассчитанном объеме заряда.

Тротила должно было быть заложено ровно столько, чтобы тайменей глушило, но не разрывало на части. Находились умельцы, рассчитывающие силу взрыва до миллиграмма, настоящие мастера-взрывники: туши тайменей, накрытые ударом, всплывали на поверхность живыми, и их трелевали к берегу с помощью все тех же блесен и спиннингов, снабженных катушками последнего поколения — безынерционными.

Вот как они назывались. Безынерционные катушки.

Создавалась полная иллюзия спиннинговой рыбалки. Потому что таймени еще сопротивлялись. Они вяло шевелили плавниками, открывали рты, и их пузыри наполнялись смертельным для рыб воздухом. Некоторые из тайменей, собрав остатки сил, выпрыгивали из воды и били хвостами по глади улова, что особенно нравилось взрывникам, и они тут же разливали водку по кружкам и пили за удачу. На рыбацких тонях и косах горных рек не пьют вино. Изредка — коньяк. Но чаще всего — водку, или — разведенный медицинский спирт.

Со временем возникла другая группа, а скорее всего—партия рыбаков. Они добывали рыбу только на спиннинг, не признавая сетей и неводов, и они выпускали молодых тайменей, аккуратно освобождая пойманную рыбу от кованых крючков. Электроудочки, автоматы Калашникова и тротил, применяемые на ловле тайменей, они считали преступлением, и самые смелые из них в знак протеста сначала приходили, а потом и приковывали себя к воротам зданий, где проходили экологические форумы. Их становилось все больше. Но взрывы над реками не стихали. Таймени уходили от людей все дальше и дальше, находя в реке тайные места для продления рода.

Среди людей находились и такие, кто бросал города и селился по берегам рек, ведя образ жизни таежных отшельников. Надо признать, что пока их было немного, но они были сильными. Уж они-то точно становились частью окружающей их среды. Хотя и человеческие страсти по-прежнему владели их душами.

Что особенно любопытно, и взрывники-браконьеры, и рыболовы-спортсмены, и отшельники-профессионалы — все они заставляли своих хозяек стряпать котлеты из зубатки, а выпив водки, хвалились друг перед другом размером полученной удачи — той самой полости в котлете, которая образуется, когда масло растает... Те, у кого хозяек не было, научились сами стряпать новогодние котлеты.

 

Вертолет-стрекоза ушел на восток.

И вновь протоку Кантор покрыла звенящая тишина. Тайм и Тайма выплыли из-под скалы. Путь их лежал на север.

Лучший миропорядок — когда дороги людей и тайменей не пересекаются. Люди не могут познать мир зверей, птиц и рыб до конца, потому что они не могут прочесть и расшифровать ту тишину, которая стоит в распадках, между сопками, и над рекой.

Между тем таежная тишина соткана из тысячи звуков разной тональности и разной высоты, где щебет птиц и брачные крики сохатых вплетаются в нескончаемое ворчание речных перекатов. И камень, выскользнувший из-под лапы зверя, бегущего по осыпи в гору, только добавляет в тишину звук, похожий на рокот литавров оркестра. А если внизу, под скалами, еще и клокочет-кипит горный порог, то музыка тайги становится симфонией, которую люди почему-то считают тишиной.

Любой же посторонний звук, будь то шелест винта моторной лодки, сухой щелчок выстрела из карабина и его долгое эхо, скрежет гусеничных траков вездехода, полосующего тундру, губителен для музыки тайги, сопок, распадков и рек. Он разрушает ее. Люди не понимают, что они не слышат своих фальшивых нот, что до сих пор не управляют оркестром природы. Хотя и признаются в любви к ней, и называют природу своей матерью.

 

Тайма начала игру. Она то приближалась к Тайму и шла с ним рядом, бок о бок, касаясь плавниками упругого тела самца, то шлепала его хвостом и стремительно уходила в сторону мелкого ручья, впадающего в протоку, и Тайм был вынужден возвращать подругу. Порой, она подныривала под брюхо самца, и тогда их синхронное движение становилось похожим на танец.

Таймени поднимались все выше и выше, и окрас их менялся. Тайм и Тайма примеряли брачный наряд. Они кружили в уловах и на плесах, потому что Таймери — время любви — началось, и Таймери никогда не обходилось без танцев

тайменей накануне глубокой ночи. Ведь таймени мечут икру при лунном свете.

Ближе к вечеру, когда до нерестилища оставалось несколько километров пути, странный для рыб звук пробил толщу воды. Его, в понимании человека, можно было обозначить как звук распрямившейся двуручной пилы. Такие еще остались в деревнях у плотников и у таежных охотников назимовьях. «Пи-и-и-у!» — вот как звучало то, что произошло далеко внизу, на реке — на стрелке Большого каньона, где остался охотиться подросток Тайми. Так могла звучать стальная блесна, ударившая по большому камню на берегу, — что случается с неопытным рыбаком, промахнувшимся при забросе снасти. А может быть, то был звук наматываемой на барабан катушки лески, которая внезапно испытала сильную нагрузку.

Или раздался крик тайменя-подростка, почти еще детеныша, попавшего в большую беду. Тайма оставила своего самца. Она развернулась и стремительно бросилась вниз по протоке, на восток. Куда улетел вертолет.

 

7

Подступившие хлопоты на косе, куда благополучно приземлился вертолет, заставили всех забьггь о случившемся утром на мысе Убиенного, во дворе дома Димичела.

Димичел торопил Минигула, поскольку полетных, засветло, часов оставалось мало и пилоту нужно было вернуться на базу, а он сознательно тянул время, помогая ставить палатки и оборудовать походный лагерь. Что-то подсказывало Минигулу, что ему нужно остаться на ночь с шефом, как он его называл. И улететь завтра, и, может, даже отговорить Дими от принятого решения задержаться на косе как можно дольше. Тем самым обманув Катрин и заставив ее принять окончательное решение.

И еще пилот думал про Катрин, которая не подозревала о распоряжении Димичела и раскрасневшаяся на ярком солнце и счастливая, оттого что не будет видеть своего вздорного мужа целую ночь и целый день, хлопотала у костра и подзадоривала мужчин на добычу рыбы, чтобы сварить первую уху.

Открытие сезона.

Катрин удивлялась, зачем они взяли так много хлеба и пакетов с солью, если на реке им предстояло быть всего лишь сутки.

Димичел догадался, почему его пилот тянет время.

Он отвел Минигула в сторону и попросил ни о чем не беспокоиться. Я же вижу, как вы переживаете, сказал Димичел, не переживайте, летите себе спокойно и возвращайтесь через три дня. Я взял достаточно продуктов.

Вечно полупьяный охранник, муж Катрин, он что, ваш друг, спросил Димичел.

Минигул покраснел и сказал, что дело не в охраннике.

А в чем?

Да, в общем-то, и ни в чем. Ну разве что девочка... Юла. Она ведь совсем еще маленькая. Вы меня простите, Димичел, не моего ума дело, но вы ведете себя как безумный террорист.

То есть как, что-то я не совсем понял.

Получается, что вы взяли в заложницы мать девочки.

Разве я ей угрожаю и требую от кого-то выкупа? От пьяницы-охранника с дрожащими и потными руками? Что он может мне дать?

Он может вам отдать свою жену.

Минигул присел на рогатую корягу — отполированное водой дерево, ствол которого одним концом был замыт в песчаный пляж, где стояли две разноцветные палатки. И он попытался объяснить свою мысль.

Муж Катрин, каким бы он ни был безвольным и ничтожным, наверняка переполошится и поднимет на ноги полицию. Своим обманом Димичел ставит Катрин в неудобное положение. Он ее насильно удерживает на реке и принуждает к принятию какого-то решения, и понятно какого, но ведь она должна его принять самостоятельно, по доброй воле и без насилия. И уж коли она до сих пор не могла его принять, то, стало быть, вы уж простите, Димичел, она еще не сделала выбор. С другой стороны, сама девочка, дочка Катрин, Юла — тоже становится заложницей. Ведь она будет страдать, не зная, что произошло с ее мамой. Мы вот рассуждаем о том, что террористы скоро подчинят себе весь мир, а сами не замечаем, как становимся террористами! Их методы мы используем в своей жизни. Ведь для девочки такое событие может стать травмой, и еще неизвестно, какой она вырастет.

Димичел перебил пилота.

Завтра вы позвоните Сусанне, которая осталась с девочкой, и предупредите о задержке с вылетом — ну, предположим, вы скажете, что перевал закрыт и погода нелетная. Старуха, в свою очередь, сообщит, что узнала, мужу Катрин. Вы полагаете, он не знает, с кем проводит время его жена и с кем она улетела на рыбалку? Кому нужно постоянное вранье?! Он получает от меня денежные подачки, а его маленькая дочь, которая, как вы выразились, «будет страдать», находится на моем обеспечении. И потом, вы думаете, что я воспитаю ее хуже, чем та среда, в которой она сейчас находится, и я не смогу ей дать достойного образования? По возвращении с реки все встанет наконец на свои места, сейчас я просто ускорю процесс, Катрин решится — ей уже ничего не останется делать, и я женюсь на ней.

Поздравляю, сказал Минигул, поздравляю... От меня — букет белых роз, она их любит, может, вы и правы, но террористы тоже действуют из лучших побуждений, и у них есть своя логика. А про погоду, вы уж извините, я не стану говорить. Я просто скажу, что вы прилетите через три дня.

И он замолчал и пошел запускать вертолет, потому что дальше он не мог предъявлять своих обвинений, ведь он сам оставался убежденным холостяком. Какое право он имел давать советы женатым людям?

Минигул улетел, сделав круг над Большим каньоном и подставляя бока машины под объектив цифровой фотокамеры Ивана, решившего скрупулезно фиксировать эпизоды своего таежного путешествия.

Иван снимал Катрин, склонившуюся у костра, отца, собирающего легкий спиннинг для ловли хариуса, орлана, сидящего на сухой лиственнице, и палатки, которые они поставили на пятачке песчаного пляжа, словно специально приготовленного рекой для людей.

Вся коса была покрыта крупным и мелким галечником. И только в одном месте, ближе к залому, хаотично громоздящемуся на стрелке двух проток, рекой был нанесен песчаный пляж, очень удобный для ночевок. Пляж заканчивался ровной каменной плитой, под легким наклоном уходящей в воду, а затем резко, ступенью, обрывающейся. И в этом заключалась особенная прелесть и удобство места, выбранного для стоянки. На ровной и плоской скале можно было загорать, сушить одежду, чистить рыбу и отсюда же бросать блесну спиннинга — хочешь на пенную стрелку двух рукавов реки, а хочешь — в улово, темный омут под отвесной скалой на противоположенном берегу.

Димичел зашел выше переката и показал Ивану, как надо пускать по течению легкую блесну-мушку на хариуса, чтобы она выплывала на ту самую стрелку и попадала в пенный галстук. Там рыба клевала отменно. Иван увлекся, потому что хариус нападал на его мушку, но, не имея опыта, никак не мог изловчиться, чтобы вовремя подсечь юркую рыбку с плавником-парусом.

Димичел собрал второй спиннинг и встал на перекате, чуть ниже Ивана, чтобы инструктировать сына. Попутно он рассказывал о реке и обитающей здесь рыбе. По существу, он читал лекцию, потому что Димичел, берясь за любое дело, предпочитал изучить его до деталей.

Самыми распространенными видами хариуса, рассказывал Дими, являются европейский хариус Thylmallus thymallus и сибирский хариус Thumallus arcticus. Хариус амурский и монгольский встречаются реже.

Мы сейчас какого арктикуса ловим, спрашивал Иван.

Мы сейчас ловим того, который первым клюнет, весело отвечал Димичел, и тут клевало, он ловко подсекал и выводил крупного, с черным плавником, хариуса, которого он называл «харитоном», на косу. Двумя точными ударами маленького ножа Дими разделывал хариуса по хребту, посыпал солью и быстро отправлял в рот. Не забывая прикладываться к фляжке.

Попробуй, говорил сыну Димичел, чистый белок, ты, наверное, уже пробовал алкоголь, сначала хлебни из фляжки, тут виски, а потом отправляй в рот кусочек, отправляй-отправляй, даже не задумывайся, если хочешь, зажмурь глаза, я уверен, что тебе понравится, еще не было ни одного парня, которому не понравилось бы.

Иван — он хотел быть настоящим парнем — зажмуривал глаза, делал глоток из фляжки и одобрительно тряс головой, хотя первый раз в жизни пил крепкий алкоголь и ел сырую, правда, слегка подсоленную рыбу.

Потом они вновь шли на перекат, и Димичел продолжал свою лекцию, а Иван все никак не мог выхватить из струи своего первого хариуса.

Хариус относится к семейству лососевых, рассказывал Димичел, но он не уходит в верховья реки на нерест. Лососи, в том числе и таймени, закапывают свою икру в грунт, а хариус может разбросать ее даже по каменному дну. И только после икромета он совершает нагульные миграции — он просто прячется по ручьям, а к осени опять скатывается в основное русло. Самка хариуса мечет около двадцати тысяч икринок!

А таймень, перебивал его сын, сколько мечет таймень?

Около сорока тысяч. Есть морская рыба — луна, она мечет до трехсот миллионов икринок. Только представь себе — триста миллионов!

Спиннинг дернулся в руках Ивана, катушка затрещала, а тонкое удилище согнулось дугой. Димичел сразу понял: сын зацепил не хариуса, а крупную рыбу, может, ленка или сига, а может, и тайменя. Вот тебе, Минигул, ты утверждал, что все таймени ушли из Большого каньона на нерест!

Сними катушку с тормоза, скомандовал Дими, и медленно выходи на берег. Как только леска ослабнет, начинай подкручивать, кажется, ты поймал тайменя. Сейчас самое главное, чтобы он не порвал леску и не сломал твой спиннинг.

Иван, скользя по камням и зачерпывая отворотами низко отогнутых резиновых сапог воду, стал пятиться на косу. Но удилища из рук он не выпускал, хотя пальцы дрожали и срывались с катушки спиннинга. Как всякий неопытный рыбак, он начал немедленно поднимать над собой палку удилища, стараясь подтащить к берегу бьющуюся на другом конце лески рыбу.

Опусти спиннинг, скомандовал Дими, опусти его к самой воде и начинай потихоньку подматывать леску, как только почувствуешь тяжесть — сразу сними катушку с тормоза, дай слабину! И так делай до тех пор, пока не почувствуешь, что рыба обессилела, и сама идет к берегу.

Папа, закричал срывающимся голосом Иван, папа, кажется, попался большой таймень, он очень сильно дергает, может, ты сам его выведешь, у меня не получается!

Все получится, сын, отвечал Димичел, все у тебя получится!

Димичел понял, что Иван зацепил не взрослого тайменя, а всего лишь таймешонка весом в килограммов восемь, ну от силы — десять, потому что если бы попался большой таймень, то он сразу бы порвал леску, рассчитанную на вес рыбы не более пяти килограммов. Дими сам наматывал американскую леску-плетенку на шпулю, стоящую сейчас на спиннинге сына. И нужно было сделать так, чтобы пойманного таймешонка Иван вытащил сам, хватило бы только терпения, и после первой своей рыбы, выведенной самостоятельно, он уже никогда не сможет забыть дрожи натянутой лески, осклизлых камней под ногами, холода воды, заливающей ноги в сапогах, рывков и стремительных рейдов рыбы вдоль берега, разбитых в кровь от вращения катушки пальцев и наконец —торжества победы, когда добыча бьется у твоих ног.

Таков удел настоящего парня, если он хочет познать вкус победы. А настоящий парень хочет победы всегда.

Направив жало спиннинга к самой воде, Иван вывел пойманную рыбу на берег. Скорее, он даже выкинул ее, в последний момент инстинктивно поддернув удилище и попятившись спиной к палаткам.

Действительно, попался таймешонок, Димичел на глаз определил его вес: примерно килограммов семь, значит, ему было не более пяти лет, молодец какой оказался Иван — он вывел рыбу на харюзовую леску, которая могла легко порваться.

Иван восторженно хватал рыбу под жабры, поднимал над собой, показывал отцу и утверждал, что его таймень весит не менее десяти килограммов, и предлагал немедленно вырезать из него по пластинке, подсолить и съесть, разумеется, сделать по доброму глотку из фляжки. И, конечно, тайменя надо немедленно сфотографировать, Ивана надо тоже сфотографировать — со спиннингом и пойманной рыбой в руках.

Димичел заметил, что обычно такой молодняк, каким был пойманный таймешонок, рыбаки-спортсмены отпускают назад в реку, и, сказал он, ты сам решай, что делать с таймешонком, ведь ты поймал его сам, но ты должен знать, что мясо молодых тайменей очень вкусное, особенно когда его поджарить.

Нет, папа, возразил Иван, я не хочу его отпускать, ведь он — первая моя рыба, пусть Катрин поджарит нам его на той какой-то особенной сковородке, ты ведь говорил мне, которая не пригорает на костре, и на ней можно очень ровно поджаривать рыбу.

Хорошо, сказал Димичел, тогда вот тебе нож, и ты должен разделать своего первого тайменя.

Но ведь я не умею, возразил Иван.

Ты должен научиться. Сначала ты должен вспороть его по брюху и вытащить жабры. Смотри...

Дими показал сыну, как нужно сделать первые надрезы. Иван присел на каменной плите-полке, уходящей в воду, и неумело, но достаточно энергично вспорол тайменя от черной точки анального отверстия у хвоста до самых жаберных крышек. Таймень несколько раз, уже достаточно вяло шлепнул по плоскому камню хвостом, и мелкая дрожь пробежала вдоль его изогнувшейся тушки. Димичел отметил, что сын не испугался последних судорог рыбы, и он не боится крови, чешуи и слизи. Уже самостоятельно — без инструкций, Иван с хрустом вырвал жабры, подрезав их в горле тайменя. Также уверенно он вырвал кишки, желудок и печень рыбы и выбросил их в быстро текущую у ног реку. Потом он вычистил лезвием сукровицу вдоль позвоночного шнура и помыл тайменя.

Отрежь ему голову, сказал отец сыну, голова тайменя хороша в ухе и в заливном, но поскольку ты решил его пожарить, голова нам не пригодится. К тому же, она слишком мала для ухи. А ночью мы поймаем большого тайменя, и тогда рыбы хватит и на уху, и на заливное, и даже на котлеты.

Иван перевернул рыбу на брюхо и сделал надрез в спине тайменя возле самой головы. Димичел удивился, как опыт быстро приходит к сыну. Потом Иван косо вонзил лезвие короткого, но сильно заточенного ножа в хрящ позвоночника и с хрустом потянул на себя.

И отцу, и сыну показалось, что раздался какой то странный звук «и-и-и-у!», а может быть, «пи-и-и-у!», отдаленно напоминающий звук распрямляемой пружины. Обезглавленная тушка тайменя забилась в руках Ивана. От неожиданности он отпрянул. Он еще живой?!

Обыкновенная судорога, у рыб так бывает, когда перерезаешь им позвоночник, у них там проходит какая-то жила, вернее — спинной мозг, ответил Димичел. Но сам суеверно оглянулся по сторонам.

Димичел провел в тайге немало дней и ночей, и он знал, что в природе существует много такого, что до сих пор непонятно человеку и им не разгадано. В том числе и звуков. Особенно, когда ты один, ночью, остаешься у костра. Только человек с сильной волей и устойчивой психикой может ночью спать в тайге у костра. Минигул умел спать один у костра, и он научил Димичела преодолевать страх.

Только ты закрываешь глаза, удобно растянувшись на походном непромокаемом коврике, как тут же слышишь чьи-то голоса, шорохи и шаги, как будто кто-то, тебе невидимый, приближается к костру с дальнего края косы, уходящей в реку. Ты открываешь глаза и вновь видишь пламя костра-надьи, устроенного особым образом — бревна кладутся в огонь параллельно друг другу, они дают устойчивое пламя, правда, из надьи могут сыпаться искры, бревна стреляют, и ты рискуешь прожечь свой спальный мешок. И ты видишь неподалеку тень палатки, в которой спят твои товарищи по рыбалке, и рогатую корягу вывороченного с корнем дерева, и лунную дорожку, бегущую по глади плеса. Все тебе понятно и знакомо, ты, успокоенный, вновь закрываешь глаза. И тут же слышишь чей-то шепот и треск ветки то ли под ногой человека, то ли под лапой зверя. А вот вскрикнула птица, и вскрикнула она так, что заныло на душе, как будто кто-то, тебе неведомый, но опасный, выпивает до самого донышка твой покой и твою веру. И сразу вспоминаются давно умершие родители, и любимые женщины, которых ты предал и бросил, и друзья, которые оставили тебя или которых оставил ты сам, и твои дети, которые растут сами по себе, без твоего участия, и твоя первая учительница, которой ты никак не соберешься написать письмо, а она тебя любит и помнит по-прежнему, ты точно знаешь.

Ты садишься у костра, обхватив колени, и долго всматриваешься в оранжевые языки пламени и в малиновые угли на бревнах. Ты слушаешь говор реки на перекатах, завариваешь чай и куришь трубку с крепким табаком, борясь с единственным желанием — немедленно залезть в палатку и спрятаться, под весьма условной, конечно, но — крышей.

Не менее загадочные вещи происходили и днем.

Года два назад Димичел рыбачил здесь же. Он решил подняться на вертлявой лодчонке, похожей на каноэ, которую местные называют оморочкой, к дальним перекатам Большого каньона. Дими нашел уловистое место и принялся таскать из потока хариусов — одного за другим. Он так увлекся, что все дальше и дальше заходил в реку, пойманную рыбу складывал в сумку, привязанную к поясу, и вдруг он отчетливо почувствовал пристальный взгляд в спину. Так смотреть мог только зверь, людей здесь не было, а единственный человек — пилот Минигул — остался рыбачить на косе, у палаток, и Димичел пожалел, что свой карабин оставил на берегу. Осторожно, стараясь не поскользнуться на камнях, он повернулся к берегу и... никого не увидел! Но он чувствовал взгляд. Теперь казалось, что зверь переместился в заросли густой черемухи, дурманящий запах которой стелился над косой. Нуда, конечно! Дими ясно видел маленькие красные глазки какого-то зверя, который бесшумно пробирался вдоль берега, и, наверное, он крадется за человеком, готовясь напасть на него.

Так же осторожно, стараясь не бурлить ногами против течения, Димичел выбрался на косу, внимательно следя, как ему казалось, за продвижениям зверя в зарослях и за огоньками его глаз, он подхватил карабин и послал патрон в ствол. Он стоял теперь спиной к реке, и — надо же! — он опять почувствовал чей-то взгляд в спину. Но там, откуда исходил взгляд, быть никого не могло, поскольку на другой стороне реки высилась отвесная скала каньона.

Димичел заставил себя оглянуться, и он увидел: на скальной поверхности, среди трещин и отполированных солнцем, дождями и ветром гранитных сколов отчетливо проявились глаза! Никакой морды зверя видно не было—только напряженные глаза со сросшимися на переносице густыми бровями. Непонятно, чьи — человека, зверя? Или совершенно неведомого существа?

На какое-то мгновение Димичелу показалось, что смотрит женщина, которая, он почему-то был уверен, боится за него, Димичела, и словно предостерегает его от опасности. Он быстро прыгнул в оморочку, оставив на косе карабин, спиннинг и сумку с пойманной рыбой, и вернулся в лагерь. Минигул, которому он рассказал о своем странном видении, долго помешивал поварешкой в котле, где тихо побулькивала, доходя до нужной кондиции, уха из хариуса.

Она, сказал Минигул.

Кто она?

Матерь Природа.

Димичел усмехнулся про себя и ничего не ответил пилоту. Местные — как дети, так и взрослые — давно уже пили коровье молоко, ходили в церковь, а сам пилот отслужил в десантных войсках и окончил вертолетное училище. Но Димичел всегда подозревал, что и в деревне — на пологом склоне мыса Убиенного, да и в недалеком городке, живут и молятся своим сэвэнам внуки того самого шамана, который не терпел конкуренции.

Катрин тоже была суеверна.

Вылететь с моста, чтобы наконец встретиться со своим богом... Он никогда не забывал их первой встречи в летящем на огромной скорости автомобиле. Дух и материю Катрин считала двумя самостоятельными и независимыми началами. Может, она была знакома с философией дуализма?

Когда раздался звук «пиу!» и Димичел оглянулся по сторонам, ему показалось, что не один, а сотни взглядов были устремлены на отца с сыном.

Впрочем, ведь так оно и было.

Кроны деревьев и кустов зашевелились, словно от дуновения легкого ветерка, и в причудливом занавесе, который всегда вывешивает природа людям, скрывая то, что на самом деле происходит на сцене, появились полулица-полумаски. Не люди и не звери, а какие-то гномы. Они перемигивались и перешептывались, а зеленый, сплетенный из пряжи травы, веток и листьев занавес пошел волнами.

Димичел вспомнил, как в одном из авангардных спектаклей прославленного режиссера-мастера он уже видел подобный занавес. Он был устроен особенным образам: в финале пьесы все ее действующие лица появлялись в ткани огромных кулис, сотканной из толстой пряжи. Просто из каких-то веревок толщиною в палец был связан тот занавес с махристыми краями отверстий на разной высоте от пола до потолка, и в них, отверстиях, появлялись лица героев. Примитивный вопрос мучил тогда Димичела: какие нужно выстроить подмостки и лестницы, чтобы главные герой и героиня оказались в занавесе под самым потолком?

А кто же были они, гномы, возникшие в занавесе тайги на исходе дня, когда Иван отрубил голову рыбе и раздался странный звук «пиу»?!

Димичел незаметно столкнул отрубленную голову тайменя в воду и сказал Ивану, желающему непременно опять войти в реку, что им нужно успеть до темноты приготовить ужин, то есть пожарить тайменя. С явной неохотой сын возвращался к костру, у которого хлопотала Катрин. Димичел говорил Ивану, что разбудит его ночью на особую рыбалку — на мыша, то есть на блесну-приманку, сделанную в виде мышки.

Таймень охотится не только на рыб — он нападает и на мышь, плывущую от одного берега к другому, и на утку, садящуюся в заводь, он настоящий хищник — большой таймень, и сегодня ночью мы его поймаем. Объяснял Димичел.

Катрин нахмурилась, принимая из рук Ивана рыбу.

Совсем детеныш, сказала она, почему вы его не выпустили?

Димичел поморщился. Зачем ты убил свою овчарку, почему вы не выпустили таймешонка... Сколько христианского сострадания! А на вопрос, почему ты живешь с двумя мужчинами, ответа нет. На ум приходит строгая завучиха, которая порицает мальчишек за то, что они дергают девчонок за косички, а сама на переменках целуется (и не только целуется) с директором школы, запершись в его служебном кабинете. А у директора трое детей. И вся школа, включая младшие классы, знает о том, чем занимаются завучиха и директор в закрытом изнутри кабинете. Не слишком ли часто мы меряем поступки других по гамбургскому счету, забывая предъявлять те же требования к себе?

Димичел обнял Катрин за плечи и примиряющее сказал, что таймешонок — первая добыча Ивана, и какой же настоящий парень, если он — настоящий, упускает ее, и что любому рыбаку-спортсмену нужно пройти определенный путь, чтобы научиться отпускать пойманную рыбу назад, в реку. Сегодня Иван только встал на правильный рыбацкий путь. Ты нам поджарь, пожалуйста, его добычу, сейчас мы будем ужинать.

Они сели у костра, и ночь еще не накрыла Большой каньон, но наступал тот вечерний предел, когда сиреневые сумерки уже крадутся на косу из близких распадков, а над ручьями слегка парит. Приходит первый туман наступающей ночи. Молочный и слоистый, он наползает на реку, устилает галечник тонкими пластами, и камни блестят от вечерней росы. Дневная жара спала, быстро становится прохладно, поэтому самое время сменить сапоги-болотники, в которые набралось воды в переходах через бурные перекаты, на сухие горные ботинки и надеть свитер, и, близко придвинувшись к пламени костра, держать в руках кружку горячего чая. Уже переделаны все дела походного дня, палатки поставлены, и на ночь заготовлены дрова, и по красной полоске заката, появившейся на стыке скальных вершин и вечернего неба цвета густой синевы, становится ясно, что дождя не будет, но ночью возможен заморозок. Пахнет цветущей черемухой — в здешних местах она зацветает поздно, и горьковатый запах дыма костра мешается с черемуховым. Еще пахнет резиной — лодка, за день нагревшаяся на солнце, слегка одула свои круглые бока-баллоны, и ты понимаешь, что завтра с утра сядешь в лодку и уплывешь отсюда... Может быть, навсегда. Но ты уже никогда не забудешь заката, костра, запаха черемухи.

Они сидели за походным столиком на раздвижных ножках, и поджаренный таймень был действительно вкусным, Катрин с Иваном выпили чилийского вина. Было забавно слушать, как раскрасневшийся от своей первой рыбацкой удачи Иван еще и еще раз рассказывает, как он проводил рыбину вдоль берега, и как она металась в улове, теряя свободу, а он переживал свой инстинктивный рывок, с помощью которого выкинул добычу из реки. А ведь таймень мог и оборваться.

Катрин были понятны переживания Ивана, поскольку она, выросшая на берегах лимана, сама была удачливым рыбаком и по количеству взятых из реки тайменей могла сравниться с великим и ужасным рыбаком Минигулом.

Иван не чувствовал никакой неловкости в общении с Катрин, очень быстро он стал говорить ей «ты», тем более что именно она сама и предложила называть друг друга, не церемонясь. Катрин и Иван. Димичел с удовольствием слушал их разговор. Он думал о том, что сын поладит со своей будущей мачехой, такой молодой и привлекательной, но уже довольно опытной. Они будут жить вместе в английском доме, а с Лизи он попробует договориться. Она прилетит — теперь уже через два дня, и он все уладит, и, конечно, интересно, как она теперь выглядит — он не видел свою бывшую жену несколько лет, только переписывался с ней по электронной почте.

Катрин собиралась вместе с Димичелом на ночную рыбалку, теперь они обсуждали с Иваном блесны-мыши и катушки, которыми надо было с вечера оснастить спиннинги. Димичел сделал все достаточно быстро, достав из походного туба два других спиннинга — с более мощными ручками и стальными кольцами под катушки, рассчитанными на вес рыбы до ста килограммов. Один из спиннингов, абсолютно новый, американского производства, он торжественно вручил сыну и шутливо поздравил его с вступлением в легион рыбаков.

Потом он достал из нагрудного кармана куртки ту самую коробочку, которую перед отлетом тайно взял с собой. В коробочке, красиво упакованные на шелковой жатой драпировке сиреневого цвета, лежали круглые часы на цепочке и в серебряной оправе. Сейчас такие часы носят только консервативные или очень состоятельные люди. Их носят не на руке, а в специальном карманчике брюк или пиджака. Когда-то такие часы назывались брегетом. Было видно, что часы для Ивана — дорогие, а на их крышке выгравирована картина: на берегу реки стоит рыбак в сапогах и в пробковом шлеме и старательно выводит на спиннинг рыбу.

Японские часы Ferrari Grand Prix, сказал Димичел. Механические, ручной сборки. Мы с Катрин дарим их тебе на память о первой пойманной рыбе — таймене! У меня есть своя теория, правда, она не очень-то научная. Ты знаешь, что слово «тайм» с английского переводится как «время», таймень, как мне кажется, производное от слова «время»: тайм-ень.

Он вкусно, словно пережевывая буквы, произнес слово по слогам. И продолжил.

Я нахожу такое объяснение. Некоторые ученые-ихтиологи считают, что тайменю миллионы лет, он — один из древнейших видов, сохранившихся на земле. То есть таймень — существо, пережившее века! Редко кому удавалось пережить время. Мамонтам, например, и ящерам не удалось. Я не знаю, откуда взялась словесная добавка «ень» к определению «тайм» — я не лингвист и не филолог, может быть, китайцы постарались, но я точно знаю то, что таймень побеждает время. А еще есть прибор, который называется «таймер». Он фиксирует начало и конец каких-либо процессов. Мне почему-то кажется, вернее — я хочу так думать, что между тремя словами — «тайм», «таймер» и «таймень» — существует связь. Не знаю какая, но она существует. Сверяй свою жизнь с нашими часами, Иван! Пусть они будут твоим личным таймером.

 

Вся тирада Димичела была произнесена таким голосом, что возникало ощущение важности момента. Катрин разлила по кружкам чилийское вино, в очередной раз, про себя, удивившись мышлению человека, которого она полюбила. А ведь он был человеком сухих цифр, нефтяным разведчиком и бизнесменом, привыкшим управлять буровыми установками и оперировать не образами, а лишь понятиями дебета и кредита, прибыли и ее дефицита. И еще она удивилась отцовской предусмотрительности и заботе Димичела о сыне. Катрин примеряла его человеческие качества к своей маленькой Юле. Она оценила фразу «мы с Катрин», хотя он не сказал ей ни слова о приготовленном подарке для сына.

Иван захотел немедленно испытать новый спиннинг, он просительно посмотрел на отца. Вечный рыбацкий зуд, возникающий с момента первой рыбы, бьющейся у твоих ног, уже охватил его, ему не терпелось немедленно вернуться на перекат и без устали зашвыривать блесну на пенную стрелку или в темное улово под самой скалой. Всегда кажется, что именно там стоят таймени.

Ну хорошо, сказал Димичел, возьми тяжелую блесну на шестьдесят граммов, золотистого цвета, и попробуй.

А мышь, спросил Иван, как же мышь, ведь ты сказал, что таймень сейчас возьмет на мыша.

Нужна ночь, просто чернильная нужна темнота, мы тебя обязательно разбудим. А сейчас попробуй на тяжелую блесну. Она похожа на желтый лист.

Иван уходил на дальний конец косы, они смотрели ему вслед, и казалось, что он шагает по молочной белой реке, потому что туман еще стелился по галечнику, не поднимаясь над палатками и заломом, перегораживающим реку почти до середины. Иван шел неторопливо — в одной руке он держал спиннинг, в другой — пластиковый сундучок с рыбацкими снастями, и чем дальше он уходил от костра, тем сильнее возникало ощущение, что парень идет босиком по воде, которая сегодня просто укрыта туманом. Димичел прилег у костра, облокотившись на согнутую руку, и теперь, когда он смотрел на сына снизу, возникло новое ощущение: казалось, что Иван идет не по реке, а по облакам.

В сонной тишине таежного каньона раздался резкий удар, как будто кто-то, людям невидимый, изо всех сил ударил плоской доской по воде. И еще раз. Катрин вздрогнула, хотя она и знала природу нового звука. Так крупный таймень бил хвостом по воде, глуша добычу — мышь, переплывающую реку, или птицу, присевшую на перелете отдохнуть.

Ну вот, удовлетворенно произнес Димичел, большой таймень вышел на охоту! А Минигул уверял меня, что все таймени ушли из Большого каньона на икромет. Не все, однако, ушли! Он сознательно употребил словечко «однако» из местного лексикона рыбаков и охотников.

А может, они просто вернулись, задумчиво сказала Катрин, ты знаешь, Дими, я, кажется, знаю, как называется икромет, то есть нерест тайменей, если исходить из твоей научной теории на тему «таймень и время».

Очень интересно, Димичел прихлебывал виски все из той же походной фляжки, обтянутой дорогой замшей, и как же?

Нерест называется «таймери» и переводится, как «самое удобное время для любви».

«Самое подходящее время» по-английски звучит как «тайминг», возразил Димичел, свободно говорящий на английском, к тому же «любовь» с английского — «лав», тебе хорошо известно, моя маленькая девочка, иди скорее ко мне, ты отдавалась когда-нибудь на песке? Одно из самых лучших занятий — любить женщину на песке, говорил он и тянулся к Катрин, и, значит, нерест — love-timing, или тайминг-лав!

Есть еще слово «вери» — «очень», возражала Катрин, шутливо отбиваясь от Димичела, если соединить слова «тайм» и «вери», а «в» опустить, то тогда и получится «таймери».

А сама уже подстилала коврик — сомнительна все-таки с точки зрения гигиены любовь на песке, и закрывала глаза, и снимала с лица Дими очки в тонкой оправе, и тянулась губами к его губам.

На реке вновь раздался удар тайменя хвостом по воде.

 

8

Ярости Таймы не было предела. Что-то случилось с Тайми, на ходу она била хвостом речную мелочь, отшвыривая мальков и глуша юрких хариусов, Тайма даже поцарапала плавник, проходя последний перекат перед Большим каньоном. Она проплыла вдоль стрелки, завернула в глубокую яму под скалой, где Тайми быть просто не могло — он еще боялся заходить в ямы, где жили взрослые рыбы. Ее сына-красавца с упругими и блестящими боками нигде не было видно. И даже под заломом — нагромождением стволов, коряг и веток его не было.

На берегу, на самом краешке косы, зайдя по колено в воду, стоял человек и бросал спиннингом блесну. Явно — неопытный рыбак. Металлическая блесна желтого цвета, случалось, летела не на стрелку протоки, где бурлило, схлестываясь, течение, а совершенно в противоположную от реки сторону. И тогда блесна-рыбка билась о камни, издавая металлический звук, но он не был похож на то «пиу!», пролетевшее над каньоном и пробившее толщу воды. Тайме был безразличен невысокий человек, потому что она, в отличие от Тайма, никогда не знала беды от людей, пахнущих дымом костров и лесных пожаров.

Несколько раз она достаточно близко подплывала к золотистой рыбке, которую человек зашвыривал в реку и потом подтягивал к своим ногам на почти невидимой в воде леске. У Таймы не было желания хватать рыбку-блесну. Во-первых, она не была голодна, а во-вторых, нигде не было Тайми, ее детеныша, и тот страшный звук, который заставил ее вернуться, больше не повторялся.

Уже наступила ночь. Она была лунной и такой светлой, что от ног человека, все глубже заходящего в реку, бежала дорожка, которая заканчивалась почти у самой скалы. Человек, бросающий блесну, был упорным, он не уходил в недалекий лагерь, где горел костер и стояли палатки и два других человека сидели у огня, обхватив колени руками. Люди всегда отличались тем, что могли часами глядеть на огонь и не шевелиться. Точно также звери и рыбы, попадая в яркий луч света, не могут уйти за границу безжалостно бьющего луча.

Хищные рыбы по ночам выходили на охоту, но в Большом каньоне хозяевами реки были Тайм и Тайма, и они не могли допустить, чтобы кто-то другой распоряжался здесь. Несколько раз Тайма подплывала к самым ногам рыбака, избороздившего своей блесной яму под скалой, в которой обычно Тайм и Тайма стояли днем, отдыхая от ночной охоты. Но человек не видел огромной рыбы, потому что был поглощен ожиданием сильного рывка. С каждым разом его броски становились все точнее и точнее, и наконец случилось так, что его металлическая приманка, оснащенная острыми крючками-тройниками, царапнула плавник и бок Таймы. В конце концов, ей надоело бесцеремонное вторжение. Тайма развернулась в яме, чтобы начать атаку на блесну.

В то же самое время один из двоих людей на берегу разделся и вошел в воду. Женщина. Она разделась и вошла в воду, ее тело отливало белизной, и оно было совершенно беззащитным, мягким и без чешуи, без плавников и жаберных крышек, так необходимых для жизни в опасной реке. Оставшийся у костра что-то быстро говорил ей и размахивал руками, но она хохотала и брызгалась, и шлепала ладошками по воде. И когда она выныривала, почти по пояс выпрыгивая из воды, похожая на самку лосося, ее тело, казалось, притягивало и впитывало лунный свет.

Потом женщина вышла из реки, быстро оделась и стала сооружать на берегу нечто наподобие софита. Она составила три весла, уперев их лопастями в песок и связав наверху веревкой. На вершину пирамиды она тем же самым шнуром прикрутила мощный, на аккумуляторе, фонарь — так, чтобы луч света освещал достаточно широкой полосой часть реки от берега до отвесной скалы. Три других фонарика, гораздо меньше первого, она приспособила к ручкам весел — по бокам треугольника, чтобы их лучики сходились в дальней точке улова, почти у каменной стены неширокого в той части каньона. Таким образом, умело направляя лучи фонарей, она осветила место сбойки течения двух проток и создала собственную, уже не лунную, а дорожку электрического света, бегущую от песчаного пляжа до самого глубокого места реки под гранитным обрывом. Именно сюда она принялась зашвыривать блесну, взяв спиннинг у неопытного рыбака-парнишки, да, он был почти еще мальчик или, скорее, подросток, которого женщина учила искусству правильного заброса блесны. Было видно, что сама она умеет бросать блесну мастерски и любит рыбачить. И она способна поймать большую рыбу.

Луч фонаря освещал реку по глади омута, а сфокусированные лучики маленьких фонариков добавляли к широкой полосе три похожих на лезвия длинных и узких ножей — их называют филейными и ими разделывают рыбу — световых клинка, которые рассекали поток до самого дна.

Тайма вошла в луч света, и то, что она увидела почти у самого берега, заставило ее стремительно всплыть и ударить хвостом по воде. У самого берега в расщелине плоской плиты, наклонно уходящей в воду, лежала голова Тайми. Стайка мальков кружилась возле отрубленной головы, подсасывая сукровицу из глаз убитой и разрезанной человеком рыбы.

Тайма развернулась и, словно черная торпеда — теперь она была черной, стремительно понеслась к берегу. Женщина со спиннингом в руках и подросток, стоящий рядом, увидели огромную рыбу, плывущую прямо на них из глубины скального омута.

Женщина размахнулась и точно забросила блесну-приманку перед рыбой. Тайма схватила зубами надоедливую золотую рыбку. Сильный рывок заставил женщину ухватить спиннинг двумя руками.

 

Димичел любил тело Катрин и хотел его долго ласкать, но она боялась и не хотела продолжения, потому что Иван в любую минуту мог вернуться к костру. Она одержала свои стоны. Когда все кончилось, Димичел перевернулся на спину, взял в руки тальниковую веточку и стал ее покусывать, бездумно глядя в небо и лишь изредка наблюдая за бросками Ивана. Потом он повесил на огонь чайник, и они с Катрин присели у костра. Обычно она всегда засыпала после этого, буквально на пять минут, пяти минут ей хватало, но сегодня она не стала так делать, потому что ей хотелось поговорить с любимым.

Уже наступила ночь, она была лунной и такой светлой, что от ног Ивана, все глубже заходящего в реку, бежала дорожка, которая заканчивалась почти у самой скалы. Иван оказался упорным добытчиком, он всё бросал и бросал блесну и не уходил в недалекий лагерь, где горел костер и стояли палатки и где отец с Катрин сидели у огня, обхватив руками колени.

Почему они могут так долго молчать и глядеть на огонь, спрашивал себя Иван. Он не хотел и не мог возвращаться в лагерь. Ему очень нужно было сегодня поймать большую рыбу, а еще он догадывался, что отцу и его женщине хочется побыть вдвоем.

Завтра вертолет не прилетит, стараясь говорить безразлично, как о пустяке, заметил Димичел, подбрасывая сушняк в костер, он прилетит только через два дня, тебе надо наконец решиться, и, если хочешь, мы можем пойти в твою церковь.

У тебя другая вера, слабо возразила она, как-то потерянно опустив плечи и склонив голову, у католиков другие обычаи и другое венчание. И потом, ты же знаешь — у меня церковный брак, нужно просить у церкви разрешение на развод.

Другая вера, другие обычаи — атавизм, ханжество и уловки, которые придумали для себя люди! Димичел начал раздражаться. Тебе не надоело лгать, изворачиваться и все время держать меня на крючке?

Тебе не нужно было убивать свою собаку, Дими.

Что ты заладила — «не нужно убивать, не нужно убивать»! Я случайно убил ее. Она пострадала из-за своего предательства. С твоей точки зрения — жестоко, а с моей только так и надо поступать! Ты, Катрин, живешь двойными стандартами.

Как будто ты ими не живешь.

Я не сплю с двумя женщинами, не бегаю к проституткам, я навсегда порвал с бизнесом, который счел безнравственным. И я смог полюбить по-настоящему — тебя, мне уже не нужен суррогат любви! И я, в конце концов, не принимаю подарков от мужа моей любовницы!

Опущенные плечи Катрин вздрагивали, она плакала, уронив лицо в ладони.

Почему ты плачешь?!

Юлька... Она испугается, когда узнает, что я не вернулась. И он нас перестреляет всех, когда мы вернемся.

Не такой уж он смелый, как тебе кажется. Я попросил Минигула, он предупредит няню, и та объяснит все девочке. Старуха скажет, что перевал закрыт и вертолет прилетит позже. И потом — я могу ведь выстрелить первым. Ты это знаешь.

Да, я знаю. Но он не виноват в том, что любит меня и дочь.

Но и я люблю тебя, и мне кажется, что я смогу с ним обо всем договориться подобру-поздорову.

Разве «договориться» — не двойные стандарты? Ты со всеми договариваешься, Дими, расплачиваясь деньгами. Ты и со своей бывшей женой собираешься договориться. Весь твой договор — деньги.

Можно расплачиваться чем-то другим?

Да, можно! Любовью, жизнью, здоровьем. Можно что-то даже приносить в жертву! Например, свое счастье быть рядом с любимым человеком...

Надо же — в жертву! Димичел вскочил и заметался вокруг костра.

Она приносит себя в жертву! Ради нашей любви... А сама спит с двумя мужиками. И не надо убеждать меня в обратном. Ты ведь обманываешь сама себя!

Димичел вдруг отчетливо понял, что два года он обманывал сам себя, щадя ее религиозную совесть и ее женский стыд. И никакой он ни импотент, ее муж-охранник! Ведь один раз в неделю бывают такие вечера и такие ночи, когда Катрин отключает мобильный телефон и ей нельзя послать даже эсэмэс-сообщение. Те самые ночи и вечера, которые совпадают с возвращением охранника домой, после дежурства.

Он замер, оглушенный догадкой. Как будто бы нельзя было понять истинного положения вещей раньше!

Димичел посмотрел на сына, все дальше забредающего в реку по перекату, и на Катрин, съежившуюся у костра. В голове его, оскорбленного подлостью, он так считал, и предательством любимой женщины, и одурманенного большой дозой алкоголя, созревал дикий план. С его точки зрения он не был чудовищным.

Послушай, Катрин, все, о чем ты говоришь, не очень конкретно. Любовь, здоровье, долг перед дочерью, жертва... Жертва ради любимого человека не может быть эфемерной. Иногда она даже отвратительна, но ведь ради любимого ты готова на все?! Ты не можешь ради меня бросить своего пьяницу и импотента. Допустим. Хорошо. Такую жертву ты принести не можешь. Я все-таки верю тебе, и, предположим, ты с ним действительно не спишь. Но тогда я хочу попросить тебя об одном очень серьезном и, я полагаю, с твоей точки зрения, безнравственном одолжении...

Димичел кивнул головой в сторону стоящего почти по пояс в реке Ивана. Катрин подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла слезы со щек. Может быть, она догадалась, о чем ее хочет попросить любимый, и не смела поверить.

Мы откровенно говорили с сыном перед рыбалкой. У него большие проблемы с женщинами. Ну, ты знаешь, как бывает у подростков, которые хотят стать мужчинами. В общем, не могла бы ты...

Катрин отбросила темные волосы и долгим взглядом посмотрела на Дими.

Как ты заблудился, любимый мой, сказала Катрин, она произнесла фразу низким голосом, который сразу сел и прозвучал с хрипотцой, она знала, что Димичел без ума от грудного тембра ее голоса, и, жалеючи, погладила его по лицу. Один раз переступив через человеческий закон, ты не можешь остановиться, и ты уходишь все дальше! За грань добра и зла. Тебе не стоит выставлять меня перед сыном продажной женщиной. Нам же как-то нужно жить дальше... В безнравственности? А он у тебя — неплохой парень.

Нравственность, человеческий закон, заблудился... Опять высокие слова, Катрин! Ведь ты говорила о жертвенности. Вот и принеси жертву! И потом, сделать мальчика мужчиной — не самый плохой поступок в жизни. И тогда я поверю в то, что ты безумно любишь меня. Я прощу тебе наш маленький грех...

Она вновь перебила его. И она уже не плакала.

Твоя беда в том, любимый, что ты всем предлагаешь сделки. И сам с собой ты тоже заключил сделку. Вся твоя игра в красивую и богатую жизнь, вертолеты, яхты, розы, садовники, театрализованное возвращение на речку детства. А началось все с того, что ты решил придумать себе имя! Как в театре, ты знаешь. Ты очень неестественен. Седеющий герой-любовник в белом костюме на авансцене с благозвучным и непонятным именем, а все остальное — массовка. И я прикуплена на всякий случай. Наверное, для включения софитов.

Интересно, и какое же я придумал себе имя?

Ты думаешь, никто не знает в нашем городе, что когда-то тебя звали Димой, а фамилия твоих родителей была Челобитовы?! Ну как же, Челобитов — какая-то лакейская фамилия! Ведь ты никогда и ни перед кем не клонил голову и не бил челом. Гораздо благозвучнее и «заграничней» звучит Дими-чел. Дима Чел-обитов. Потом и Иван стал 'Иваном, да и я для тебя не Катенька Переверзева, а Катрин. Да и Лизи — вовсе не Лизи, а обыкновенная Лизка — Лизавета. Вы со своими друзьями хотите жить по западным стандартам, а нефть и газ добывать в своей стране, обкрадывая и обманывая людей из тундры. Вот в чем твоя игра, тобой придуманные стандарты. Уж не знаю, какие они — двойные или тройные. Ты всем навязываешь свои вкусы! Все должны любить итальянские очки и итальянских же футболистов, потому что их любишь ты, все должны читать Бродского и Хемингуэя, потому что их читаешь ты, все должны носить рубашки с запонками и есть телятину в грибном соусе, потому что католики не любят свинину, и ты ее не любишь. А вообще-то ты, после французского коллекционного вина, любишь пропустить пинту-другую местного пивка, и ты убиваешь своих любимых собак! Вот что делаешь ты. Вообще-то, любимый, тебя стоило бы называть не Димичелом, а Дикичелом — Диким человеком! Вот как стоило бы тебя называть.

Катрин говорила запальчиво и быстро, от гнева у нее дрожали губы.

И сюда они уже добрались, тоскливо думал Димичел, изменивший имя по одной причине — он не хотел, чтобы прошлое тяготело над ним.

И сюда они уже добрались, и Минигул — ты смотри-ка, какая сука! — все ей рассказал. Сначала они приходят в мой дом с окровавленной курицей и тычут мне в лицо ее оторванной башкой, потом они учат меня, как мне называть своего собственного сына и как наказывать собаку, которую я вырастил, и они не понимают, что правильно завязывать галстук, носить запонки, читать хорошие книги и есть здоровую пищу — нормы цивилизации, и ведь плохому их не учат, а они продолжают курить кальяны с травкой, опиваться до блевотины свежей оленьей кровью, покупать дешевые рубашки в клеточку, и через неделю у них махрятся манжеты, а они думают, что так происходит от браслета часов, а на самом деле от того, что они дешевые и сшиты в подвалах вьетнамцами. И они продолжают читать «поттеров», петь матерные частушки, слушать нечесаных уродов и полуголых телок с накачанными силиконом сиськами, которых в прессе называют то ли «блескучими», то ли «блестящими», а ведь кто-то же должен им сказать, что кроме их вонючего городка есть еще Венеция, есть Достоевский, Вагнер, Кафка, Пастернак, Бродский и Гендель...

 

Телефонный звоночек, который раздался в его сердце, был таким сильным, что Димичел инстинктивно схватился рукой за левую часть груди и негромко вскрикнул. Побледневшая Катрин, забыв о нанесенной обиде, подскочила к нему и помогла прилечь на коврик, подложив под голову Димичелу свой походный рюкзачок с вещами.

Она вела себя так, как ведет всякая женщина, увидев боль и страдание любимого человека. И она забыла свои обвинения, и почти простила ему подлость чудовищной, с ее точки зрения, жертвы, предложенной им, и сейчас могла бы выполнить любые его требования, лишь бы ее любимый, заблудший и порочный, не страдал от боли.

Катрин дала Димичелу таблетку валидола, он отдышался и успокоился и, правда, неохотно рассказал ей про свои телефонные звоночки и про консультации со старым лекарем.

Может быть, действительно аритмия, сказала Катрин, но я знаю причину твоей усталости.

И в чем же она, спросил Димичел.

Ты накапливаешь отрицательную энергию. Люди из деревни называют ее порчей и сглазом. И я знаю, как вылечить — меня научила моя бабушка.

Опять мракобесие, усмехнулся Димичел, ты восхищаешься пьесами великих драматургов, управляешь цветным электрическим светом, создаешь инсталяции, водишь автомобиль и веришь в чепуху. Как звоночки в сердце можно вылечить? Бить в бубен и прыгать через огонь, втыкать иголки в соломенных и нитяных кукол, которых так любит твоя дочка, или отрезать у живой курицы голову?

Для начала нужно поверить, задумчиво ответила Катрин.

Согласись, уж коли верить, то хотя бы надо знать — во что. Впрочем, если ты так настаиваешь, давай попробуем. Я просто хочу доказать, что я люблю тебя, и я решил подчиниться твоим правилам.

Катрин набрала воды, зачерпнув прямо из реки, и склонилась над кружкой. Губы ее шевелились, и можно было понять, что Катрин читает молитву. Потом она посолила воду, подожгла три спички по очереди, и черные скелетики спичек, оставшиеся после огня, бросила в кружку.

Ты должен умыть лицо приготовленной водой, сказала Катрин, протереть ладони, ступни ног, плечи, живот и спину. И так нужно будет проделать три раза. Поскольку вертолет вернется за нами через два дня, мы успеем снять с тебя порчу. Прошу тебя, любимый, сделай для меня. Ты ведь крещеный? У католиков и православных Бог един. Христианский бог.

Крещеный.

Димичел решил подчиниться.

Бог един.

Омовение, сказал он, полуязыческий обряд омовения святой водой. Полуязыческий, потому что присутствуют зачатки христианства: молитва и три сгоревших спички — во имя Отца и Сына, и Святого духа. А вообще-то — типичное крещение огнем, водой и солью, может быть, солью Земли. Смущает только примитивный способ приготовления святой воды!

Прошу тебя, сказала Катрин и накрыла губы Димичела своей ладонью, прошу тебя — не надо комментировать! Если не хочешь верить, то хотя бы просто подчинись и сделай так ради меня.

Хорошо, сказал Димичел, я так сделаю. Потому, что я люблю тебя.

Он снял туристические ботинки и шерстяные носки, расстегнул на груди фланелевую рубашку и проделал все в том порядке, который продиктовала ему Катрин.

Димичел прислушался к себе. Странно, но сердце не колотилось, он перестал его ощущать в себе. Ведь мы не чувствуем печень, почки, или сердце, или — тот же глаз, или мизинец на руке, если они не болят.

На лбу больше не выступала испарина, и прошел страх смерти, посетивший его на вечерней косе.

Валидол, сказал он себе, действие валидола. Не обгорелых же спичек.

А теперь омовение буду совершать я, сказала Катрин. И разделась до трусиков.

К тому же мне сейчас необходимо... Катрин засмеялась и, теперь уже ласково, погладила Димичела по лицу, намекая на их любовь на песке, лучшее, по его мнению, мужское занятие. Может, сердце у него перехватывает от таких занятий на песке и в вертолете?

Что ты делаешь — там такая холодная вода, забеспокоился Димичел, ты обязательно простудишься!

Надо знать, где купаться в нашей реке, сказала Катрин, смело заходя в воду, ведь у каменных плит, в заводях, река за день прогревается до дна, сказала она.

Странно... Ожидание близкого счастья охватило Катрин в ночной час после тяжелого разговора с любимым и после того, как она узнала, что не вернется домой, к дочке и к мужу, в назначенный срок. Она плескалась в воде, ныряла и выпрыгивала, словно большая рыба на перекате, и тело ее в лунном сиянии отдавало серебром.

Димичел, наблюдавший за Катрин, подумал, что она похожа сейчас на самку лосося. Сравнение показалось ему удачным, потому что он впервые подумал о том, что у него с Катрин может быть ребенок, и наступившая на реке ночь — не самое плохое время для начала новой жизни.

Таймери, кажется, так сказала она. Таймери — время любить и время мечтать о потомстве. И, подумал он, теперь-то у них все наладится, и она уедет с ним, с Иваном и со своей маленькой Юлькой в Англию. И они заживут там — в нормальной стране, где есть закон и где никто не подожжет их виллу в пригороде Лондона. Потому что в Англии уважают собственность, а охранники банков не разгуливают по городу с пистолетами за поясом. И никому не придется покупать моторки «Тошиба» и убивать своих собак, потому что крестьянские курицы не бегают по улицам. И у них родится мальчик. Нет, лучше так: еще один мальчик и еще одна девочка.

Радость, посетившая Катрин, объяснялась просто. Впервые любимый подчинился ей.

Катрин не могла быть птицей в клетке, даже если клетка — золотая. Все-таки в народе, среди которого она выросла, было много свободолюбия, наверное, жажда свободы у нее оставалась в крови.

После купания в горной реке Катрин насухо вытерлась полотенцем и переоделась в рыбацкую одежду. Димичел отметил про себя, что и несуразные сапоги-болотники по пояс, и водоотталкивающие брюки-комбинезон на ней сидели очень ловко, как будто она только и занималась в своей жизни тем, что ставила сети-оханы на тайменя и потрошила лососей на рыборазделочном плоту.

Сейчас мы будем рыбу лучить, сказала Катрин, и соорудила из весел и фонариков настоящий прожектор, похожий на театральный софит. Большой фонарь, работающий на аккумуляторе, освещал реку от берега до скалы, до того самого места, где в улове закручивались по спирали два потока реки, огибающие косу. Потом Катрин попросила у Димичела их с Иваном индивидуальные фонарики, добавила свой — третий, и примотала фонарики к веслам, установленным пирамидой и связанным на вершине крепкой бечевой.

Разумеется, сказались навыки художника-осветителя. От песчаного пляжа до скального омута теперь бежала световая дорожка, а толщу воды рассекали узкие лучи фонарей.

Димичел, конечно, знал местный способ добычи рыбы на горных реках ночью — так называемое лучение. Но только сейчас он понял точность понятия: рыба в прямом смысле слова должна была идти на луч света.

Но у тебя нет остроги, заметил Димичел.

Она и не нужна нам, ответила Катрин, мы ведь не какие-нибудь браконьеры.

Она встала на перекате рядом с Иваном и принялась обучать его правильному забросу блесны.

Тебе не обязательно поворачиваться всем корпусом и заносить спиннинг за спину, говорила она, смотри: ты можешь действовать самым кончиком удилища, его жалом. Тогда блесна полетит дальше и точнее. Давай я тебе покажу. Да, вот что еще: не забывай прочно и правильно расставить в воде ноги — рывок рыбы может быть неожиданным и таким сильным, что ты упадешь в реку.

Катрин взяла из рук Ивана спиннинг и стала забрасывать блесну. Блесна точно падала на самую сбойку двух пенистых потоков, а потом ее течением относило в улово у скалы. Таким образом Катрин достигала эффекта как бы естественного плаванья блесны в галстуке проток.

Димичел, подошедший к перекату, наблюдал за упражнениями сына и Катрин и думал, что его подруга — его будущая жена, теперь он был уверен, что жена, знает настоящую жизнь и умеет делать много такого, чего не умеют делать другие женщины в ее возрасте. Например, она умеет разгонять «жука» до ста восьмидесяти километров в час, сооружать софиты на горных реках и снимать порчу. Он улыбнулся. Сердце не болело. И ему тоже захотелось взять в руки спиннинг и встать с ними рядом в луче света, чтобы показать сыну и свое рыбацкое мастерство.

Царапало одно. Недавняя ссора и его ужасное, он сейчас догадался, предложение, сделанное им Катрин в гневе и бессилии. Именно что в гневе и бессилии. Или виной тому алкоголь? Он явно сегодня перебрал, и только ночной холод, пришедший с реки, отрезвил Димичела, остудил его гнев и привел в порядок мысли. Что бы он делал и как бы себя повел, если бы Катрин, вдруг, отомстила ему и согласилась остаться с Иваном в палатке на ночь? Он тут же отбросил свою гадкую мысль — такого никогда не могло случиться. К такой Катрин он не смог бы вернуться. Как он мог додуматься до своего чудовищного предложения?! Неужели, он действительно подлец? Нет, конечно. Надо резко уменьшать порции виски. Катрин и его сын Ванька вдвоем в палатке... В страшном сне нельзя представить. Ему хватило фиолетового садовника в спальне жены.

 

Когда он отправился к палаткам за своим спиннингом и бросил последний взгляд на бегущую дорожку света, то увидел черную тень большой рыбы, стремительно идущей из-под скалы к берегу. Рыба попала в электрический луч, и она уже никуда не сворачивала, и возникало полное ощущение того, что таймень сейчас не просто быстро плывет к берегу — он атакует людей!

Катрин, ничуть не растерявшись, забросила блесну на ход рыбы, перед самым ее носом. Рывок был такой силы, что спиннинг чуть не вылетел из рук Катрин, а сама она еле устояла на ногах. Катушка затрещала, разматывая леску, и Катрин сняла катушку с тормоза.

Не давай слабины, возбужденно закричал с берега Димичел, и не давай ему уйти под залом! Постарайся вести в натяг!

Он был уверен, что на блесну взялся таймень — самая большая и самая хитрая рыба в протоке Кантор. Сейчас нужно было сделать самое главное: не дать ему запутать леску в беспорядочном нагромождении веток залома.

Их очень удобная для стоянки коса заканчивалась сплетением стволов, коряг, травы, водорослей и веток, принесенных во время весеннего паводка и так и оставшихся лежать на галечнике и какой-то своей, самой хаотичной частью, заходящих в фарватер реки. Для горных рек заломы были явлением обычным, но неудобство заключалось в том, что они возникали именно в тех поворотах и изгибах русла, где стояли таймени и где они охотились.

Залом тянулся вдоль всего берега почти до самой скалы, и в том месте, где он заканчивался, вода со свистом и клокотом уходила под скользкие и отполированные льдом, течением и солнцем бревна. Она просто бурлила, как в походном чайнике над костром, стремительная вода, огибавшая залом.

Между отвесной скалой и бревенчатым частоколом оставались каких-то два метра свободного течения реки. Если попавший на блесну таймень уплывет на стремнину, он или порвет леску, или вырвет спиннинг из рук Катрин. Главная же опасность таилась в том, что рыба могла стремительно уйти в яму, под бревна, и там запутать и оборвать леску.

Катрин повела тайменя в натяг — так, как подсказал ей Димичел.

Проводка тяжелой рыбы в натяг — занятие для опытных спиннингистов. Ты делаешь все возможное, чтобы рыба ни на секунду не почувствовала, что леска ослабела и провисла. В то же время ты чутко сторожишь момент, когда таймень может пойти на рывок. То есть рыба попытается оборвать леску вместе с блесной — она должна выпрыгнуть или резко рвануть снасть в сторону. Как только таймень попытается рвануть, нужно тут же ослабить натяг и дать рыбе некоторую свободу, а потом вновь подмотать леску. Именно тогда решается: кто выносливее и хитрей — человек или рыба?

Катрин, отдай спиннинг с моим тайменем, закричал Иван, все время стоящий рядом, согласись, он взялся на мой спиннинг!

Давай, пробуй, я научу тебя, как надо делать, сказала Катрин и передала удилище спининга в руки Ивана. Правда, передала явно с неохотой, поскольку сама была страстным рыбаком и ей нравилась борьба с тайменем.

Иван поудобнее расставил ноги и принялся крутить катушку. Таймень несколько раз пробовал порвать леску, он выпрыгивал и бил хвостом по воде, но Ивану удалось удержать рыбу. Очень скоро они, все трое, увидели ее.

Иван подвел тайменя под самый край каменной полки, на которой к тому времени они уже стояли, поскольку Иван инстинктивно отступал с переката на берег, подтягивая за собой добычу. И вот здесь-то, у края скалы, Ивана ждала новая проблема: каким-то образом, может быть, рывком, нужно было вытянуть рыбу на берег. Но риск того, что тяжелый таймень оборвется под собственной тяжестью, возрастал.

Теперь всеми действиями сына руководил Димичел. Он велел подвести тайменя под самый край гранитной полки и попытаться приподнять голову рыбы над водой. Он должен нахлебаться воздуха, сказал Димичел, тогда он, может быть, подуспокоится.

Иван попытался сделать так, как ему советовал отец, но таймень с такой силой забился в воде, что пришлось вновь ослабить катушку и леску приспустить.

Папа, может быть, ты сам его выведешь, попросил Иван.

Нет, ответил Димичел, ты должен все проделать до конца. Сам.

Димичел, да и Катрин тоже, уже догадались, что нужно сделать, чтобы рыбу такого веса вытащить на берег.

Мы не взяли с собой подсак, сказал Димичел, теперь нам придется в него стрелять. Нам придется его добивать. Вот что нам придется делать.

Подсаком рыбаки называют особый сачок-сетку, которым подхватывают тяжелую добычу и вытаскивают ее из воды.

Но какого размера потребовался бы подсак, чтобы вывести нашего тайменя, подумала Катрин, скорее, здесь нужен багор, но и багра мы с собой тоже не захватили.

Димичел, почти бегом, бросился в лагерь за карабином.

Смотрите, Катрин, шепотом и почему-то прейдя на вы, сказал Иван, там — в глубине от скалы, на нас идет другая рыба! И она тоже — таймень.

Они ходят парами, ответила Катрин, кажется, он пришел выручать свою подругу.

 

9

Тайме была неведома боль от острых крючков, и к тому же она попала в луч света, который не давал ей свернуть в сторону. Она пыталась избавиться от боли, которая все глубже проникала под ее жабры.

Блесна, коварная золотая рыбка, которую схватила Тайма, была сделана с особой хитростью: кроме крючка-тройника, укрепленного стальным кольцом на том месте, где у рыб обычно бывает хвост, она имела — вместо плавников — два других тройника-крючочка, и они были заточены особенно тщательно и впивались в нежные ткани все глубже и глубже. Еще ни одной рыбе, какой бы сильной она ни была, не удавалось освободиться от стальных жал, выкованных человеком, большим мастером огня и металла.

У Таймы оставался только один шанс вырваться на свободу — оборвать леску. Рыба выпрыгивала из воды, била хвостом, и в пришедшей на реку тишине ее удары напоминали канонаду с долгим эхом. Тайма не сделала ни одной попытки, чтобы уйти из узкого пространства безжалостного электрического луча, бьющего ей прямо в глаза.

 

Точно так обитатели леса — лисы, зайцы или волки, попадая в лучи фар тягача, полосующего тундру, ничего не могли поделать со своим страхом, а может быть, звериным инстинктом, и они долго бежали впереди скрежещущего траками гусениц вездехода. Они бежали до тех пор, пока меткий выстрел из кабины не бросал их тела под гусеницы.

Зверь всегда боится огня: он никогда не выйдет на костер, разложенный человеком в тайге, и он бежит от молнии, ударившей в сухое дерево. Лесные пожары заставляют зверей сбиваться в стаи и удаляться на безопасное расстояние от бушующей стихии. Рядом бегут лось, медведь, лиса, заяц и волк, и они уже не стремятся нападать друг на друга, потому что теперь у них есть общий враг — огонь, и он не выбирает жертву, потому что огонь сжирает все.

Огонь изобрела природа, а человек только воспользовался изобретением и стал применять огонь в своей борьбе с природой и с ее беззащитными детьми. Ведь клыки и когти никогда не победят железо и огонь. Закаленный человеком клинок ножа и посланная силой огня пуля всегда пробивают шкуру, какой бы прочной она ни была. Даже у носорога и у слона. И у льва, царя зверей, — тоже.

Люди, приходящие на реку, давно научились использовать огонь для добычи рыбы. Сначала применялась смола лиственницы, которую они называли «смольем», и они ее поджигали. Смолье, горящее факелом, устанавливали на носу деревянных лодок, и факел, играя мятежным пламенем, пробивал толщу воды до самого дна. Позже люди стали применять фонари, которые подключали к аккумуляторам. Люди били рыбу, попадающую в луч света, длинной острогой с борта лодки, плывущей по течению. Люди использовали этот эффект: рыба словно загипнотизированная сама плыла на свет, а когда она попадала в яркий луч света, то на несколько секунд замирала в потоке, и ее можно было, используя меткость и быстроту, наколоть на трезубец остроги. Трезубец вообще-то был довольно древним изобретением человека. Еще гладиаторы Рима использовали его в своих битвах с хищниками на аренах, но так хотели император и зрители, сидящие на трибунах. На реке человек придумал зрелище для себя: ночь, луч фонаря и первобытный трезубец.

Зрителями были скалы и страшный при фиолетовом — его хотелось всегда назвать могильным — электрическом свете лес по берегам реки.

Другая рыба — морская, ее назвали сайрой, идет косяками на неоновый свет люминесцентных ламп, и ее из глубин моря вычерпывают неводом. Дьявольщина людей заключается в том, что для приманки сайры они используют синий свет, а для того, чтобы рыба сошла с ума, если такое определение можно применить к рыбе, включают свет красных каплевидных ламп, висящих вдоль борта!

Сайра начинает, в буквальном смысле слова, «кипеть» у борта траулера. Невод подводят под беснующуюся рыбу, потом поднимают на борт, и сайра растекается под ногами рыбаков живым серебристым озером. Люди полагают, что они создают очень красивое зрелище: трепещущая рыба — она еще долго продолжает «кипеть» — в свете прожекторов. Лов сайры любят показывать по телевизору. Чтобы все любовались...

Наконец природа ответила человеку. В глубинах океана появились рыбы, сами излучающие свет. Но что они могли поделать с всесильными людьми, которые держали в руках варварские трезубцы, включали рубильники прожекторов с красными — сумасшедшими — фонарями?

Кажется, не зря люди часами смотрят на пламя костра — наверное, они изобретают новые способы применения огня против зверей и рыб.

 

И женщина, и рыбак-подросток, и подошедший к ним на перекат мужчина вели себя хладнокровно, Тайма не напугала их своими прыжками и ударами. Она не смогла порвать леску, как ни пыталась, и даже Тайм, вернувшийся в Большой каньон, ничего уже не мог поделать.

Тайм не боялся света и пересекал лучи фонарей, указывая Тайме путь спасения и увлекая подругу под бревна залома. Но она, ослепленная и оглушенная болью, уже не воспринимала его сигналов. Она их уже не слышала.

Да, совершенно точно — не слышала.

Большинство людей уверены, что рыбы ничего не слышат и не издают звуков. Незнание людей продиктовало им поговорку «немой, как рыба». Но ихтиологи, которые с тетрадками в руках сиживали на перекатах Большого каньона, установили, что рыбы могут издавать звуки с помощью жаберных крышек, плавательного пузыря или движениями плавников. Самая «говорливая» из рыб — черноморская ставрида. Ихтиологи даже записали ее речь на магнитную пленку. Они же открыли «значительные звучания у рыб в брачный период».

Зомбирование рыб светом и закипание сайры у борта сейнера под воздействием красных фонарей вполне объяснимы с точки зрения физиологии рыб. У них нет наружного уха, но рыбы слышат и видят в воде, у них развит головной мозг и особенно велики обонятельные доли. Они способны воспринимать ультразвуки. И у рыб есть органы боковой линии. Сейсмосенсорные каналы — вот как они называются, шнуры, которые тянутся вдоль корпуса рыбы и заканчиваются на голове. Любые самые незначительные колебания воды рыба воспринимает за многие километры.

Тайм пришел на помощь своей подруге, но он уже ничем не мог ей помочь.

 

10

Димичел, вернувшийся из лагеря с карабином в руках, изловчился и прикладом ударил рыбу по голове. Но оступился и приклад только скользнул по темной спине.

Подтяни его так, сказал Димичел Ивану, чтобы голова хоть на сантиметр поднялась над водой, тогда мне будет удобней стрелять. И я не промахнусь.

Не он, а — она, сказала Катрин.

Неважно, сказал Димичел.

Важно, возразила Катрин.

Я уже тяну изо всех сил, сказал Иван.

Димичел выстрелил. В тишине выстрел прозвучал негромко, во всяком случае, его нельзя было сравнить с той канонадой, которую устроила пойманная самка тайменя, когда она выпрыгивала из реки и била хвостом по воде.

От неожиданного рывка и оттого что сопротивление тяжелой рыбы резко ослабло, Иван качнулся и упал в реку. Неопытный рыбак, он просто поскользнулся на мокром камне скалы, не рассчитав упора ног и силу инерции, полученной от мгновенно ослабевшей массы тайменя.

Убитая рыба всплыла у кромки каменной плиты. Из ее простреленной головы потянулась волокнистая полоса крови, она растекалась по течению.

Иван умел плавать, и упал он почти у самого берега, но течение здесь было настолько сильным, что встать на ноги ему никак не удавалось, и другое течение — течение второй протоки, огибающей косу, сразу подхватило его и понесло на стрелку, к скале. Холодная, почти ледяная, вода постепенно проникала сквозь куртку, свитер и брюки и стальным обручем сдавливала тело. Иван вскрикнул. Так всегда бывает с человеком, неожиданно упавшим в горную реку. Ему сильно мешали резиновые сапоги-болотники с высоким, по самые бедра, голенищами. Они очень быстро наполняются водой и не дают человеку встать на дно.

Ивана несло под залом. Димичел скинул сапоги и куртку. Катрин закричала и вцепилась рукам в его свитер.

Вы погибнете оба, кричала Катрин, залом обрушится, и вас придавит бревнами, и вы погибнете!

Обернувшись, на ходу, Димичел коротко, но сильно ударил Катрин ладонью по лицу. Чтобы не истерила по-бабьи.

 

Катрин упала на косу, но тут же вскочила на ноги, а Димичел уже плыл к сыну. Катрин отмотала со своего самодельного прожектора большой фонарь и направила его луч так, чтобы помочь Димичелу сориентироваться на реке.

Димичел пытался перехватить сына до залома и выгрести в омут у скалы или попасть в ту самую струю реки, которая с грозным рокотом билась о прижим и устремлялась в просвет между бревнами и гранитом скалы. Расстояние между скалой и заломом было не больше двух или трех метров. Попасть в узкий рукав и выпльггь на плес, широко растекающийся после поворота. Вот что нужно было для спасения.

Иван и сам, поняв опасность, таящуюся в отполированных бревнах и острых корягах, перегородивших реку, старался грести в улово. Но холодная вода перехватывала дыхание, наполненные водой сапоги тянули ко дну, он попытался сбросить их и тут же ушел с головой в реку. Когда он вынырнул, крайняя расческа залома была от него в нескольких метрах. Но и отец был уже рядом.

Расческами на реке называли деревья, стволы которых — с обломками-зубьями самых крепких веток и сучьев — колеблются над рекой, ритмично то поднимаясь, то опускаясь по течению. Комель таких деревьев, как правило, или намертво зажат в самом заломе, или застрял в грунте берега — деревья падали, подмытые весенним паводком. Попадать под расческу не следует никому — ни человеку, случайно упавшему в реку, ни отважным сплавщикам, на резиновых плотах проходящих пороги горных рек.

Один из зубьев расчески — острый сук ветки длиной примерно метра полтора-два — зацепил Ивана за куртку. Река подмяла его под дерево. Ему никак не удавалось обхватить не очень толстый ствол — уже почти вершину, чтобы повиснуть над рекой.

Напором воды с него, наконец, сорвало сапоги. Ивану тут же удалось подтянуться к стволу, но он по-прежнему висел на суку. Иван что-то кричал, но клокотание воды заглушало его крик. Подоспевший вовремя Димичел рассчитанно выпрыгнул из воды и всем телом обрушился на сук. Под тяжестью двух тел сук, наконец, обломился, отец и сын с головой ушли под воду, но Димичел изловчился и схватил сына за полу куртки, и увлек его в тот единственный и спасительный проход между скалой и заломом.

 

Катрин уже пробиралась по шатким стволам, которые покачивались и ходили ходуном под ее ногами. Она плакала и молилась. Она просила Бога об одном: чтобы залом не обрушился, накрывая собой ее любимого и его сына.

Катрин не знала, зачем она полезла в хаос осклизлых бревен, но интуитивно она взяла с собой большой фонарь.

Она примотала фонарь к кисти левой руки, чтобы не потерять его.

Когда она добралась почти до скалы, то направила луч фонаря именно на тот просвет между скалой и бревнами, в который должны были попасть Димичел с Иваном. Она, как и любая другая женщина, хотела помочь своему любимому в беде, но, как это часто бывает в жизни, Катрин лишь усугубила ситуацию, потому что луч мощного фонаря только ослеплял плывущих в потоке Димичела и Ивана. Димичел, которого проносило от нее буквально в нескольких метрах, согнутой в локте рукой на мгновение прикрыл глаза, и Катрин поняла свою ошибку, и тут же ее исправила. Она послала луч впереди плывущих, на некоторое опережение, буквально на полметра, потому что с высоты залома ей было лучше видно, куда плыть. Теперь она лучом вела по реке Димичела и Ивана.

Поставить такую сцену в театре невозможно, думала она совершенно отрешенно, как будто наблюдала за происходящим со стороны. В театре можно поставить любовь, смерть, предательство и коварство. И даже луч прожектора, пробивающий темноту таежной ночи, можно изобразить в театре. Но как показать в театре живой и страшный поток реки, рассекающей ночь? Или — жизнь человека?

Залом обрушился.

Димичел, уже стоя у берега, обернулся и увидел мелькнувший луч фонаря и фигурку Катрин, на которую падали бревна.

 

Димичел вытянул на берег обессилевшего сына и бросился на край косы. Та часть залома, которая находилась в реке, обрушилась, как карточный домик. Он знал опасность, которую таили в себе речные заломы. Сбитые шалой, во время весеннего паводка, водой в огромные кучи коряг и бревен, они могли разрушаться от неосторожного прикосновения руки человека. И Катрин тоже знала о такой опасности, но все-таки она полезла в залом, чтобы помочь им. Он сам видел. Сначала у нее не получилось, но она быстро исправила свою ошибку. Ведь они плыли по дорожке света, посланной Катрин с высоты.

Димичел упал на косу, обхватив голову руками, мужество покидало его. Отчаянье, с которым он умел бороться, охватило Димичела, не оставив свободным даже клетки его помутившегося разума.

Катрин погибла, раздавленная бревнами, а он ведь ударил ее по лицу. Последнее, что он сделал для своей любимой...

В реке он потерял очки и теперь близоруко вглядывался в подступившую кромешную темноту. На дальнем повороте реки он увидел мелькнувший луч фонаря. Неужели не показалось?! Катрин выплыла, она спаслась, она и не могла погибнуть, потому что она была смелой и отчаянной, она ведь выросла в тайге! Она не ездила на своем автомобиле со скоростью ниже ста километров!

Скользя на мокрых камнях, Димичел бросился по берегу на излучину, на огонек фонаря.

Он не знал, что Катрин примотала фонарь к руке.

Ее тело зацепилось за корни подмытой водой лиственницы, и фонарь, который не залило, потому что корпус его был сделан из резины, по-прежнему светил, теперь посылая луч из реки.

Димичел забрел в воду и вытащил обмякшее тело Катрин. Оно было бесформенным и каким-то гуттаперчевым, потому что тяжелые бревна сломали ей ноги, ребра, грудную клетку и позвоночник.

Катрин была мертва.

Но лицо ее, шея и плечи, были нетронуты — река пощадила их. И даже царапинки не было на ее лице.

Димичел целовал ее холодный лоб. Он уже не плакал, потому что знал, что уже ничего нельзя исправить и нужно сделать все, что должен выполнять человек в таких случаях. Он только вздрагивал — крупно. Потом его начал бить тремор.

Димичел вернулся за сыном и помог ему добраться до лагеря. Он подбросил веток в огонь, достал из походного ящика запасные очки — он всегда брал очки про запас, и при свете костра он увидел, что Иван серьезно ранен. Сук расчески, на котором он повис, зацепившись курткой, рассек ему мышцу под лопаткой. Он растер тело сына спиртом — Иван дрожал, и обработал ему рану, заклеив пластырем. Затем Димичел достал из рюкзаков сухую одежду, переодел сына и переоделся сам.

Димичел прикладывался к походной фляжке с виски, напиток скоро закончился, и Дими отбросил фляжку в сторону, достав из ящика следующую бутылку. Когда он укладывал Ивана в теплый спальный мешок, тот спросил про Катрин.

Она там, на косе, стараясь выглядеть спокойным, сказал Димичел, с другой стороны залома, кажется, она разделывает тайменя, пойманного тобой, настоящий красавец! Скоро она придет.

Я ведь ни в чем не виноват, папа, сбивчиво бормотал Иван, он никак не мог согреться — губы его дрожали, я очень испугался, когда повис на бревне. Я подумал, что мы оба утонем!

Ты все сделал правильно, сынок, сейчас постарайся уснуть.

Не уходи, папа, мне стало по-настоящему страшно, я видел, как Катрин пробиралась по залому и светила нам фонарем, мне кажется, там что-то случилось, в заломе, если узнает мама, она никогда больше не отпустит меня на рыбалку, а наши ребята никогда не поверят, что я поймал такую рыбину, и фотоаппарат утонул, я его брал с собой, потому что хотел снять закат, и часы, твои с Катрин часы, тоже утонули...

Иван начал бредить. Часы, подаренные Димичелом сыну, только что были извлечены из кармана куртки Ивана, ни капли воды не попало в их корпус, потому что часы были тоже, как и фонарь Катрин, водонепроницаемыми, и теперь сын держал их в кулаке, прижимая к груди.

Димичел растворил в кружке с водой две больших таблетки американского аспирина и заставил Ивана выпить. Потом он укрыл его вторым спальником, и, стараясь не шуметь, на четвереньках выполз из палатки.

Уже светили звезды, но Димичел взял один из фонариков, прикрученных Катрин к веслу, со второй палатки он снял тент, и он вернулся, подсвечивая себе под ноги, к телу Катрин.

Сначала он хотел принести ее тело к костру, а утром, когда рассветет, похоронить на высоком берегу каньона. Потом он подумал, что так будет неправильно, и нужно Катрин похоронить в городе, чтобы близкие, и муж-охранник тоже, могли проститься с ней, но вертолет придет теперь только через двое суток, и тело может разложиться — днем на реке очень жарко, и тогда — быть большой беде. Но если тело поместить в холодную воду реки, то оно сохранится, как в естественном холодильнике. Потом он подумал, что лицо Катрин может распухнуть и обезобразиться, ее прекрасное, без единой царапинки, лицо. Так будет тоже не по-христиански.

Димичел перекрестился, хотя он никогда не крестился раньше. Потом он снял очки и умылся холодной водой из реки. Он завернул тело Катрин в брезентовый тент и на руках понес к костру. Он подумал, что сделать надо именно так, а не волочь по камням, разве можно тело любимой волочь по грязным и осклизлым камням? И зачем он не сдержался и ударил ее по лицу? И он ведь ударил ее не за то, что она мешала ему спасать Ивана, а за что-то другое. Наверное, за то, что она не могла бросить своего мужа. Хотя и не любила его.

 

Раза два или три Димичел оступался и останавливался, чтобы передохнуть, потому что тело Катрин, гибкой и стройной женщины, оказалось невероятно тяжелым. Он все время повторял, что у каждого свой крест и его нужно нести, и неужели все началось с той проклятой курицы и убитой им овчарки, говорил он себе, и вторая фляжка с виски тоже быстро кончилась, он отбросил ее в сторону, и чем-то же все теперь закончится, говорил он себе, я — чудовище...

Димичел уложил тело, завернутое в тент, в воду, на ту самую каменную полку, которая покато, под небольшим углом, уходила в реку и с которой он стрелял в тайменя.

Теперь они лежали в воде рядом — туша тайменя, примайнованная крепким канатом, с простреленной головой и его любимая женщина, которая погибла вовсе не в заломе. Она погибла — Димичел наконец-то понял — потому что он ударил ее по лицу.

Он решил, что не должны они в холодной реке лежать рядом, мертвый таймень и его любимая женщина.

Нужно было что-то срочно делать. Нужно было действовать еще и для того, чтобы отогнать назойливую мысль о карабине, стоящем неподалеку — он успел прислонить его к стволу толстой талины. О том самом карабине с обоймой, полной патронов. Ведь на тайменя ушел всего один патрон, а в обойме было шесть. Самому Димичелу сейчас больше одного патрона не понадобится...

Он вытянул тайменя на берег и ножом распорол брюхо. Видимо, руки у него все-таки дрожали, и нож задел тонкую пленку икорного ястыка — продолговатого, похожего на мешочек, хранилища рыбьей икры. А может быть, сама икра тайменя была уже настолько зрелой, что она хлынула на руки Димичела.

Самка, сказал Димичел, вот кого она поймала — самку, и самка шла на икромет. Потому что — Таймери!

Сейчас я приготовлю икру-пятиминутку. И я закушу икрой, потому что я — Димичел. Я никогда не выйду из игры! А голову рыбы я отрублю, высушу и повешу на стенку в своем кабинете.

Не дождетесь!

Он взял со стола две чистых чашки, соль и ложку и быстро приготовил икру тайменя, которую на реке и в лимане называли пятиминуткой: в тузлук с повышенной концентрацией соли на пять минут опускают икру, помешивают деревянной лопаткой, а потом сливают в марлю и подвешивают к ветке, чтобы тузлук вытекал.

Именно так Димичел все и сделал. Затем он достал из ящика еще одну бутылку виски — заготовленные фляжки уже кончились, а переливать алкоголь уже не было сил, налил полкружки и залпом выпил. Он упал ничком, прямо на песок, у костра. И он тут же услышал, как большая рыба бьет по воде хвостом — удары болезненно отдавались в его голове. Он сделал усилие над собой и открыл глаза. Глаза словно застилало туманом. Но он ясно увидел, что Катрин идет с дальнего мыса косы, от залома, к костру. Она светит себе под ноги фонарем. И мелкий галечник хрустит у нее под ногами.

 

11

С берега раздался выстрел, Тайма всплыла, перевернувшись брюхом, и из головы ее потекла широкая полоса крови. Она была сначала густой, и рыба была похожа на ствол дерева, которое распускает свои ветки — от полосы начали отслаиваться тонкие прожилки, которые быстрый поток разносил по реке. Скоро темно-бордовая полоса превратилась в розовую, а потом и вовсе пропала.

Кровь ушла из Таймы.

Тайм развернулся в яме и приготовился к новой атаке на людей, стоящих на каменной полке, но тут одного из них, упавшего в воду, понесло под бревна залома. Люди не могли знать, что внутри нагромождения деревьев, веток и коряг, принесенных льдами и талой водой, существуют десятки проходов, ямок и омутов, удобных и уютных для рыб. Сами же люди стремились преодолеть реку в узком месте Большого каньона только в просвете между скалой и бревнами. Туда и тянул упавшего в реку подростка второй человек, тот самый, который отворил кровь в голове Таймы. Он бросился в реку следом за упавшим, и теперь их обоих трепало на остром конце торчащего из залома ствола лиственницы. Тайм мог бы напасть на них, но не стал, потому что люди крупнее тайменей и хитрее их. Таймень не нападает на людей.

Таймень также никогда не нападет на медведя, добывающего рыбу на перекатах, но крупный таймень хватает зазевавшуюся в заводи утку и белку, переплывающую реку. Люди в деревне на мысе Убиенного рассказывали городским, что в Большом каньоне водится таймень, который уносит в реку охотничьих лаек. Но в Большом каньоне обитал только Тайм, и он никогда не нападал на собак.

Люди придумывали легенды про тайменей и про медведей, потому что они плохо знали их жизнь и не могли разгадать всех тайн природы.

Тайм уплыл под залом и встал в одной из ям. Но вскоре ушел под скалу, потому что почувствовал дрожание бревен над собой. И молодь, резвящаяся на стрелке, в галстуке двух проток, тоже разбежалась по реке от опасности, которую сейчас представляло собой беспорядочное, казалось бы, нагромождение коряг и бревен посредине реки.

Женщина, пробирающаяся по залому, не могла знать законов природного равновесия, а на самом деле естественного взаимодействия стволов и течения. Ведь беспорядочное, с точки зрения человека, соединение кажется ему хаосом, он не видит в нем порядка. И тогда человек, часто сам того не понимая, нарушает гармонию. Везде. Куда только ни ступит его нога и к чему только ни прикоснутся его руки.

Залом обрушился.

Тело женщины, той самой, которая освещала фонарем реку, не было приспособлено для отражения ударов сырых и тяжелых бревен, и у самой у нее не было природного инстинкта для того, например, чтобы сразу глубоко нырнуть и спрятаться от острых сучьев, которые тут же распороли ей бока и белый живот, сломали позвоночник. У нее не было мягких и гибких плавников, которые можно было бы просто прижать к телу и легко скользить между бревнами, а не болтать в воде руками и ногами.

Женщина с таким телом не может долго жить в реке. И она сразу погибла. Течением ее волокло к нижнему перекату, луч света следовал за ней, потому что фонарь, передающий свет, был прикручен к ее руке веревкой, и он не гас.

Тайм вернулся к каменистому берегу, где плавала кверху брюхом какая-то мертвая рыба, и он увидел, что икринки, потихоньку, одна за другой, выскальзывают из ее чрева. Ее тело не могло удержать в себе икру, готовую оплодотвориться. Тайм приготовился. Он задрожал. Инстинкт сработал, и Тайм выпустил молочное облако. Самец оплодотворил икру мертвой самки.

Тайм успокоился, теперь он был голоден, потому что во время нереста таймени перестают кормиться. Время отведено для любви, а не для того, чтобы хватать пастью ленков и хариусов.

Тайм вышел на охоту. Но сначала он решил найти свою подругу, потому что Тайм не мог признать свою упругую Тайму в безвольной туше, плавающей у кромки каменной плиты кверху брюхом. Наверняка, Тайма плавает сейчас где-то рядом, в чистых водах.

Тайм ушел к верхним перекатам. Он не видел, как человек в очках с тонкой оправой присел на корточки и вспорол брюхо мертвой рыбы. Он не видел, как икра Таймы, уже не одна за другой, а потоком хлынула ему на руки. Он не видел, как человек ножом вырезал жабры, а потом топориком отрубил рыбе голову, и долго мыл этот страшный обрубок, замутив кровавой пеной кромку каменной плиты.

 

Миновала ночь, и пришло утро, но Тайм так и не нашел подругу. Он вернулся на стрелку Большого каньона. Человек, стрелявший в Тайму, заходил с высокого берега косы и бросал блесну в воду. Человеку было чем заняться на берегу. Можно было собрать сушняка для затухающего костра. Скипятить воду в чайнике. Можно было разделать и посолить уже пойманную рыбу. Туша так и лежала в воде, правда — обезглавленная, но привязанная крепкой веревкой к стволу тальника. Но человек все бросал и бросал блесну, пробираясь по высокому берегу к центру улова.

Кроме упрямого рыбака на берегу находились еще два человека. Один метался в бреду — он лежал в палатке. А женщина, завернутая в брезент на каменном уступе, уже не двигалась, но, наверное, нуждалась в каком-то участии...

Человек, с упорством фанатика, бросал блесну в улово, словно поставил перед собой цель. Так поступает одержимый гневом или несчастьем. Он хочет что-то доказать. Или отомстить. Словно человек решил побороться с рекой, принесшей ему за одну ночь столько несчастий.

Человек не знает, что большинство поражений он терпит от себя самого.

Тайм сразу же увидел железную рыбку с тройным крючком на хвосте, он даже тронул ее плавником, когда блесна проплывала мимо.

Крючки на блесне не только не затупели, но стали еще острее. Рыбак блесну сразу же поддернул, решив, что была поклевка, и быстрее завращал спиннинговую катушку.

Тайм не стал хватать быструю блесну. Он развернулся и, красиво изогнувшись, вышел из воды, показав человеку красные плавники и мощь своего тела с серебристыми крестами по бокам.

Тайм принял вызов человека.

Так они начали охоту друг на друга.

 

12

Словно в тумане, Димичел увидел, что Катрин идет с дальнего мыса косы, от залома, к костру. Она светила себе под ноги фонарем. И мелкий галечник хрустел у нее под ногами. Рядом с Катрин бежала собака — овчарка чепрачной масти. Катрин тихонько ее окликала: «Рядом, Адель! Рядом...»

Постой, постой, пробормотал Димичел, ты же... Ты же погибла! Тебя раздавило бревнами, ты утонула, и теперь я должен тебя... Впрочем, теперь уже — неважно. Ты вернулась?! А собака... Я нечаянно убил ее! Поверь мне, Катрин, я не хотел в нее стрелять! Адель, собачка моя, иди сюда... Ты же видишь — я без карабина! У меня дико болит голова, Катрин, ты что-нибудь выпьешь? Тебе надо немедленно переодеться! Ты вымокла вся до нитки, бедная! Как ты спаслась, как ты выбралась из-под ужасных бревен?! Дай я тебя согрею...

Катрин не отвечала, она лишь улыбалась и, подойдя к костру, разделась донага. Ее тело отливало серебром по-прежнему, как и в тот момент, когда она купалась в реке.

Катрин была красивой женщиной. Наверное, какая-то бабушка или, может быть, прабабушка в ее деревенском роду с каменного мыса Убиенного все-таки пустила к себе в постель стройного пришельца с южной кровью. С женщинами лимана Катрин роднили только широкие бедра и тяжелые груди. Бедра были предназначены для того, чтобы рожать, а груди — для того, чтобы кормить ребенка молоком. В остальном же ее фигура была фигурой европейской женщины, может быть, испанки, потому что ее кожа отдавала смуглым глянцем, а соски на грудях были не розовыми, но темными, как вишни, они набухали мгновенно, если Дими ловил их губами.

Красивые волосы Катрин, цвета вороного крыла, были распущены, они касались ее плеч, и плечи Катрин были для Димичела самыми желанными в мире.

Многие мужчины считают, что самое эротичное в женщине — ее груди, губы, ну и, достаточно часто, ягодицы, но Димичел всегда почему-то знал, что самое привлекательное в женщине — плечи и лодыжки. Плечи Катрин всегда сводили его с ума, с того самого момента, как только он их увидел в открытом платье, когда она пригласила его к себе в машину, на шоссе. Плечи Катрин были очерчены плавными линиями, а движения ее были настолько грациозны и естественны, что их следовало бы назвать движениями пантеры.

С той же природной грацией Катрин принялась переодеваться в сухую и чистую одежду, она нисколько не стеснялась Димичела. Он сразу заметил новое в ее поведении, поскольку прежде Катрин никогда не раздевалась в его присутствии.

Почему ты стесняешься меня, спрашивал Димичел Катрин, и не ходишь при мне обнаженной? Я очень люблю смотреть на твое тело.

Любовь не требует демонстраций, отвечала Катрин, я — не модель, и я не на подиуме, любовь — всегда тайна. Ты мне сам говорил о том, что в девятнадцатом веке для мужчины увидеть лодыжку женщины, мелькнувшую из-под полы длинного платья, означало эротический восторг, сравнимый с оргазмом.

Но сейчас она демонстрировала и плечи, и грудь, и лодыжки, и не только лодыжки, но и тот темный треугольник с хорошо видимой ложбинкой, который сводил его с ума. Но теперь неизвестно откуда взявшееся бесстыдство Катрин покоробило Димичела.

Ты — замечательный отец и смелый человек, Дима, сказала Катрин, присев у костра и не отвечая на его вопросы. Ты спас сына, ты так заботишься о нем.

Что вполне нормально. Родители всегда заботятся о своих детях, пожал плечами Димичел.

Мне кажется, что в таком случае заботливые родители могут понять и других родителей, не таких благоразумных, но ведь у них тоже есть дети.

Ты говоришь о своей дочери? Но ведь она не упала в реку и ей не грозит опасность! Через два дня ты убедишься в том, что...

Ты знаешь, Дима, перебила его Катрин, мы учим правильным манерам и хорошему вкусу других, но часто для

себя делаем исключение. И для своих детей — тоже. И потом, ты уверен, что у нас будут еще два дня?

Димичел обратил внимание на то, что Катрин стала называть его именем, от которого он отказался, но которое было записано в его паспорте. Такая вольность — или отступление от правил? — тоже ему не понравилась. Как будто сейчас она получила исключительные права на его прошлое.

Ну хорошо, Катенька Переверзева, ответил Димичел, хотя голова у него по-прежнему болела и язвить ему совсем не хотелось, ну хорошо. Ты продолжаешь навязывать мне правила, как их навязывала мне моя мама. Должен заметить, что самое скучное в жизни — выполнение правил. Гораздо интереснее их нарушать!

О нет, любимый! Мне больше нечему тебя учить. Я хочу тебе как раз сказать обратное: теперь я понимаю твои некоторые увлечения в прошлом.

Димичел поежился. Он ведь никогда не рассказывал Катрин о причинах своего развода с женой. И, живя в далеких от центров цивилизации местах, она могла и не знать о новом европейском увлечении свингом. Хотя... как знать, как знать! Ведь она уезжала за своей машиной-«серебрянкой» в столичный город, и чем она там занималась, чему она могла научиться, как она заработала деньги — одному богу известно. Он ведь тоже ее не расспрашивал. Лучше не трогать ни свои, ни чужие скелеты в шкафу.

Между тем Катрин продолжила.

Я также понимаю, лукаво улыбаясь, сказала она, твои некоторые просьбы ко мне... Мудрые просьбы отца в отношении собственного сына. Ты знаешь, я готова их выполнить. Мне интересно, как ты потом ко мне отнесешься? Тебе нравится, что я тоже становлюсь нарушительницей правил? Кстати, а где Иван, как он себя чувствует?

 

Что-то настораживало Димичела в совсем новой для него Катрин, и даже, скорее, не Катрин, а Катеньке Переверзевой, вернувшейся к костру из реки, которая ее погубила.

Он в палатке, ответил Димичел, может быть, сейчас не стоит его тревожить, мне кажется, он бредит: сук распорол ему мышцу под лопаткой.

Тогда, тем более, я должна его осмотреть, — сказала Катрин.

И, поднявшись, она потянулась гибким телом, и опять сравнение со зверем, а сейчас — с похотливой кошкой, пришло на ум Димичела. Каким-то особенным образом Катрин хищно откинула голову назад и взяла в ладони свои полные груди. Она слегка разминала их и пыталась сделать совсем уже непотребное: кончиком своего влажного языка она пыталась достать до темно-вишневых сосков.

Димичел отвернулся. А ведь когда-то, совсем еще недавно, он хотел от Катрин в спальне именно такого поведения — вульгарного и порочного. Некоторые мужчины, впрочем, почему некоторые — почти все, любят в своих подругах низменное. Хорошая жена всегда должна быть немного падшей, а потом ее запрут в замке с бассейном и с винным погребом. Хочешь — пей, хочешь — вскрывай вены.

Катрин быстро оделась, собрала волосы на затылке в тугой узел и заколола их гребнем. Она словно читала мысли Димичела, она сказала, что ему не стоит подозревать ее в похоти и в женской мести. Она так и сказала.

Дима, сказала Катя, тебе не стоит подозревать меня в низменном. Я долго думала, и я поняла, что жертва с твоей стороны гораздо значимей моей. И еще я подумала о том, что такой поступок будет не самым плохим поступком в моей жизни. Что касается нашего венчания в церкви, то я очень прошу тебя: пригласи моего бывшего мужа, охранника, он не осмелится стрелять в нас у алтаря. Он убьет нас потом, когда мы выйдем из церкви.

 

Бред какой-то, подумал Димичел, при чем здесь похабные повадки стриптизерши из ночного клуба, желание сделать мужчину из моего сына — обязательно в страшную ночь, и церковный алтарь, у которого ее муж не осмелится нас застрелить? Бред, бред, бред.

Просто бред моего утомленного сознания.

Димичел сделал усилие над собой... Но вновь увидел, как Катрин направляется к палатке, где метался в бреду Иван, включает фонарик и поит его из кружки водой.

Все дальнейшее, что происходило в палатке между его сыном Иваном и Катрин, он видел так же отчетливо, как будто находился рядом с ними. И он слышал все.

 

Попей воды, тебе будет легче, вот так, еще глоток, сейчас я сделаю тебе укол, хороший антибиотик, сними свитер, я по-другому перебинтую рану, ее нельзя заклеивать пластырем, нужно, чтобы рана дышала, она может загноиться. Хорошо, Катрин, у тебя такие прохладные руки, а папа сказал мне неправду, я знаю, что в заломе что-то случилось. Молчи малыш, о беде не надо сегодня, подвинься, я прилягу рядом, и я тебя согрею, ну что ты, Катрин, я весь горю. На самом деле, Иван, ты дрожишь, ничего не бойся, обними меня за плечи и расстегни у меня на спине два крючочка, да не здесь, они чуть ниже, какой ты хороший и смешной, кто тебе дал такое славное имя, какие жесткие у тебя волосы, ты просто настоящий мужчина. Но, Катрин, наверное, мы что-то сейчас делаем неправильно, ведь папа там, у костра, и он спас меня. А сейчас мы спасем друг друга, ты только не торопись, поцелуй меня сюда, подожди, я расстегну тебе брюки, перевернись осторожно, чтобы не сбилась повязка, давай отбросим спальник. Нет, Катрин, мы лучше подстелем его под тебя, чтобы тебе не было так жестко. Хорошо, что ты думаешь не о себе — всегда нужно думать о женщине, и тогда тебе тоже будет хорошо. У меня еще не было такого. Не торопись, теперь я поцелую тебя, и здесь тоже, не надо стесняться — у человека на теле нет запретных мест. Катрин, я ведь не делаю тебе больно, просто восхитительно, как ты пахнешь, Катрин, хвоей и чистой водой. А теперь, если хочешь, привстань надо мной на коленях, вот так. Восхитительно, Катрин, я больше не выдержу...

 

Сгусток тяжелой энергии захлестнул Димичела.

Суки! Какие они все суки! С фиолетовыми фаллосами, прыщами на лице, вишневыми сосками и грудями, пахнущими кокосовым молоком! Он хотел ворваться в палатку и выкинуть Ивана, а ее, совершенно голую, втоптать в песок и зажать ее поганый рот, чтобы больше не слышать страстного шепота. Димичела остановил грозный рык Адели. Она лежала у палатки и охраняла Ивана и Катрин. Как еще совсем недавно она охраняла спальню хозяина в доме на берегу лимана. Ему показалось, что Иван, заслышав шаги отца, жалобно заскулил в палатке. Димичел замахнулся на собаку, и Адель прыгнула на него. Овчарка рвала его руки, плечи и грудь, подбираясь к шее. Он чувствовал ее смрадное дыхание, и когда она уже почти сомкнула пасть на его горле, Димичелу удалось схватить Адель за уши и вырваться. Он помнил, где он оставил свой бельгийский шестизарядный карабин. После того, как выстрелил в голову пойманного Иваном тайменя. В обойме остается пять патронов, промелькнуло в сознании, хватит на всех... Он слышал, как Адель огромными скачками несется следом за ним. Димичел передернул затвор и выстрелил несколько раз. Он знал, что теперь обойма карабина пуста. Собака завизжала и перевернулась через голову. Последние судороги пробежали по холке Адели.

 

Когда Димичел очнулся и открыл глаза, было уже раннее утро.

Господи, Боже праведный, сказал Димичел, если ты есть, останови меня! Верни мой разум, я теряю последние силы.

Он вновь трижды неумело перекрестился.

И вдруг он увидел, что кто-то вытянул тело Катрин из воды на песок и сорвал с нее одежду, и кто-то терзал ее, мертвую, а ведь «кто-то» мог быть только он сам. Рядом, на песке, валялся карабин. Никакой убитой собаки рядом не было. Димичел проверил карабин, в обойме оставался один патрон. Господи, в кого же я стрелял?!

Господи, Боже праведный, сказал Димичел, если ты есть — останови, спаси и сохрани меня! Я — чудовище! Неужели я мучил ее, мертвую...

Он затряс головой, опустился на колени и погрузил лицо в воду. Река остудила его. Он подняд лицо и тут же увидел на краю косы, в заводи, оморочку, прибитую течением к берегу. Утлая лодчонка не должна была появиться из ниоткуда, а приплыть на ней за сотни километров никто не мог. Скорее всего оморочку по весне затянуло паводком в бревна, а ночью, когда Катрин обрушила залом, лодку прибило к берегу.

Димичел подошел к столику, стоящему на раздвижных ножках, и сделал большой глоток из початой бутылки виски.

Его вырвало.

Алкоголь, сказал он, конечно, во всем виноват алкоголь. Я бредил. Ее тело перемололи и обезобразили бревна. Вот поэтому она выглядит растерзанной. Я ничего не сделал с ней плохого. Если не считать того, что я убил ее.

Он отошел за палатку, из которой раздавалось прерывистое и хриплое дыхание сына, и помочился. Он тупо смотрел на то, как тугая струя мочи бьет в берег, и там, где она взрыхляет песок, появляются пузыри — и тут же лопаются.

Его вырвало вновь.

Затем он скинул одежду на камни и вошел в реку, в ту самую заводь, где ночью купалась Катрин. И правда, вода здесь была гораздо теплее, и он выдержал минут пять. Ему стало лучше. Когда он возвращался на берег, он заметил, что вода в реке за ночь упала. Туша тайменя, которого он разделал ночью, теперь лежала на каменной плите, и жирные зеленые мухи облепили вспоротое брюхо. Сгустки икры, прилипшие по разрезанному брюху, были похожи на гроздья мелкой оранжевой ягоды.

Димичел боялся взглянуть на Катрин, но он пересилил себя и увидел, что несколько таких же мух ползают по ее лицу. Веслом он столкнул рыбу в реку, на течение, и тщательно помыл обнажившуюся каменную полку. Затем он сходил в свою палатку и достал чистую одежду для Катрин.

Он раздул костер и нагрел большой котелок воды. Потом он расстелил белую простыню на подсохшей каменной полке — чистый вкладыш в спальный мешок, предусмотрительно положенный в рюкзак управляющим, и перенес туда тело Катрин. Он обмыл Катрин и чистым полотенцем вытер ее тело. Руки у него перестали трястись и ему было совсем не страшно совершать, необходимый в таких случаях, ритуал омовения усопшего человека.

Потом он вспомнил, как крестила его святой водой Катрин. Он слил из котелка в кружку остатки воды, посолил, потом поочередно зажег три спички, и угольки, оставшиеся от них, бросил в воду. Димичел старался вспомнить слова хоть какой-то молитвы, но в Библии, которую он читал достаточно регулярно, не было слов молитв, и он вспомнил только более-менее известное, из молитвы Господней: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь...»

Дальше, как ни силился, вспомнить слов молитвы не мог. Он несколько раз повторил: «Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое!»

Затем он омыл водой из кружки лицо Катрин, ее плечи, живот, ступни и ладони.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь», — бормотал Димичел, пока облачал тело Катрин в сухую и чистую одежду.

В ее сумке он нашел кружевное белье, легкие туфли на шпильке и веселое летнее платье с открытыми плечами и тесемками вместо рукавов, кажется, сарафан. Сначала он удивился, но потом его осенила страшная догадка о прозорливости Катрин. Неужели она предвидела свою гибель?! А может, Он так распорядился, направляя ее... Но потом Димичел понял, что она не могла удержаться и взяла в поездку с любимым красивый наряд. Ведь они с Димичелом никогда не ходили вместе в рестораны или в публичные места. Они встречались на той самой, съемной, квартире, просто сбегались на два часа и как голодные набрасывались друг на друга под шелест старой пластинки, а потом они любили друг друга в спальне его дома, а ей ведь, наверняка, хотелось надеть красивое платье и туфли и пойти с ним в театр — под ручку, как было принято в их городке, и чтобы туфли были на высоком каблуке. А не разгуливать нагишом, как предлагал он, по его большому дому. Но, скорее всего, она взяла сарафан и туфли для того, чтобы сразу переодеться, как только они вернутся в город.

Он хотел выплеснуть остатки воды из кружки, но затем передумал. Он сам умылся святой водой, и вспомнил, что Катрин просила его умываться трижды.

 

Потом он разбудил сына, Иван просыпался трудно, он что-то мычал, зарываясь в спальник с головой, губы его потрескались, наконец он сел рывком и тут же повалился, застонав от боли под лопаткой.

Глядя в его полные ужаса глаза, Димичел скупо рассказал о случившемся ночью с Катрин. Иван вновь с трудом привстал, облокотившись на руку, и Димичел вспомнил, как в своем бреду он видел Катрин, которая ставила укол Ивану и перевязывала ему спину.

Даже сейчас она помогает мне, подумал Димичел, теперь я буду все время вспоминать то, что она сделала для меня.

В походной аптечке он нашел одноразовые шприцы и ампулы с антибиотиком. Он отлепил от спины сына пластырь и увидел, что рана достаточно глубокая, ее надо зашивать, и скоро она может загноиться. Он сделал сыну укол, обработал рану йодом и наложил повязку из обыкновенной мази левомиколь. Обеззараживающую мазь он всегда брал с собой на сплавы.

Будь мужественным, Иван, сказал Димичел, тебе надо проститься с ней. Потому что сейчас я отвезу ее на другой берег. Я похороню ее над скалой.

Пошатываясь, Иван подошел к телу Катрин. Он увидел ее чистое и спокойное лицо, веселое и нарядное платье и открытые руки с безобразными сине-фиолетовыми ссадинами. Димичел сложил руки Катрин на груди. Иван встал на колени, наклонился и поцеловал Катрин в лоб. Отец не учил его делать именно так, но он почему-то догадался и поцеловал, и потом он заплакал.

Он плакал негромко, он скулил, как щенок, забытый хозяином в дождливый день в осенней роще, и Димичел вспомнил, что именно так Иван плакал в его ночных галлюцинациях, оказавшихся воспаленным бредом потрясенного горем и сраженным алкоголем человека.

Димичел не утешал сына.

Что же теперь будет, папа, спросил Иван.

Сейчас ты поможешь мне погрузить ее в лодку, я перевезу тело на другой берег.

Разве нельзя похоронить ее на этой косе?

Нельзя. Наводнение или паводок снесут могилу.

 

Прежде чем завернуть Катрин в белую простыню, он прорезал в тенте небольшие отверстия и закрепил кусками веревки тело Катрин. Точнее сказать, он привязал ее к тенту. Под голову и спину Катрин он подложил столешницу — узкую и достаточно длинную панель, снятую с походного столика.

Зачем ты так делаешь, спросил Иван.

Мне придется поднимать ее по склону сопки, Димичел кивнул в строну противоположного берега, одному будет трудно. Когда люди умирают, они становятся тяжелыми. С вершины сопки я опущу веревку, привяжу тент со столешницей, сколочу примитивный рычаг и подниму тело. Ее нужно похоронить на материковом берегу, чтобы могилу не снесло весенними льдами и водой.

Димичел не стал говорить сыну о том, что тело Катрин перебито бревнами во многих местах, и если тянуть ее по склону просто в брезентовом мешке, то оно соберется в бесформенную груду. Что будет неправильно, то есть не по-христиански.

Он не сказал ему и то, что, в принципе, ничего подобного можно и не делать, потому что завтра прилетит вертолет, и Катрин можно будет похоронить на городском кладбище. Но Димичел уже решил. Именно сейчас тело усопшей надо придать земле. Даже если вертолет прилетит через считаные часы. А он прилетит лишь завтра, к концу дня.

Иван не помогал отцу, он просто смотрел на то, как Димичел режет веревку, привязывает руки и ноги Катрин, закутывает ее простыней.

Папа, вдруг спросил Иван, можно я положу рядом с ней мои часы?

Только сейчас Димичел заметил, что Иван держит в кулаке, прижатом к груди, часы, подаренные ему накануне вечером.

Вообще-то, христиане не кладут в гроб к умершим никаких предметов, сказал он, такая традиция есть у язычников. Но если ты так хочешь...

Что-то насторожило Димичела в его собственных словах, что-то задело. Нуда, гроб... Христиане не хоронят в земле, нужен гроб!

Скажи, спросил сына Димичел, мы брали с собой пилу? Ведь ты просматривал все оборудование.

Да, складную, шведскую, она в ящике для инструментов.

Димичел положил в оморочку два весла, мешочек с гвоздями, топор, пилу, моток бечевки, железную миску и связку веревки. Потом он подкачал бока легкой резиновой лодки, которую всегда брал с собой на рыбалку, и привязал ее к оморочке.

А откуда у нас взялась оморочка, спросил Иван.

Димичел пожал плечами.

Сам толком не знаю. Наверное, она выплыла из того залома, который разрушился ночью и убил Катрин. Оморочку, вероятнее всего, унесло весенней водой от охотничьего зимовья.

Он не стал объяснять сыну, зачем ему понадобились для переправы две лодки.

Иван попробовал помочь отцу перенести тело Катрин в оморочку, но спина болела все сильней — он даже поворачивался теперь как-то боком, и он остался сидеть на берегу. Он видел, как Димичел провел обе лодки, гуськом — друг за другом, вдоль косы против течения и только потом, ловко и быстро орудуя веслом, перебрался на другой берег. Над водой еще висел какой-то клочковатый туман, но Димичел хорошо видел, куда ему направлять лодку. Река здесь разлилась нешироко, но было очень важно выгрести не к отвесным скалам, штурмовать которые мог только профессиональный альпинист, а к пологому, поросшему мелким багульником, склону сопки. Потому и пришлось заплывать с самого дальнего края косы, чтобы быстрым течением его с Катрин и две лодки вынесло в нужный заливчик.

Перед тем как оттолкнуться от берега, Димичел взял у сына часы и положил их в карман куртки. Он посмотрел на початую бутылку виски, но не стал брать ее с собой. Он надвинул капюшон куртки на глаза и оттолкнулся от берега.

 

Место для могилы он выбрал быстро — недалеко от двух лиственниц и отдельно лежащего камня-валуна. Он рыхлил землю топором и ножом и вычерпывал ее металлической миской, которую захватил из лагеря.

Когда могила углубилась примерно на метр, в земле появилась мелкая галька, и вычерпывать ее становилось все труднее, потому что края ямы осыпались. Димичел знал, что могилу копают глубоко, примерно в рост человека, но он понял, что без лопаты такого результата не достигнет. И он сказал себе: достаточно, потому что через несколько дней я перезахороню ее, а чтобы зверь не разрыл могилу, передвину валун на холм земли.

С помощью толстых, толщиною в руку человека, жердей, вырубленных из талин, росших на берегу, он соорудил рычаг. Между стволами лиственниц закрепил веревкой самую толстую жердь. Другую приспособил посередине перекладины так, чтобы она упиралась в камень-валун. К носу оморочки он привязал конец альпийской веревки и протянул ее к рычагу.

Сначала рычаг действовал плохо: оморочка с телом Катрин ползла по склону буквально по полметра, но потом он наловчился передвигать опорную жердь рычага, и оморочка, скользя по веткам багульника, поплыла по склону сопки, на ее вершину, к своему последнему причалу, приготовленному Димичелом.

Несколько раз Димичел присаживался отдохнуть, потому что пот заливал ему глаза. Липкий, ядовитый и очень горький, пот попадал ему в глаза, глаза слезились. Димичел вытирал пот с лица тыльной стороной руки, слизывал с губ. Ему приходилось спускаться к реке — умываться и пить воду, и он понял, что сделал очень правильно, не взяв с собой алкоголя.

Все меньше кружилась голова, его уже не тошнило, потому что вместе с потом из организма уходили токсины, которыми он был отравлен, потому что всю ночь пил виски. И он выпил много. Именно алкоголь сотворил с ним гадкую штуку, позорное видение, когда погибшая Катрин явилась в лагерь и ушла в палатку к Ивану. А ему пришлось второй раз убивать Адель. Да, да, алкоголь!

Он нашел объяснение своему безумию. И ему сразу стало легче. Он боялся, что может сойти с ума. Теперь ясность пришла в сознание Димичела, и все происходящее он увидел со стороны.

 

Человек, накинув капюшон на голову, ведет свою лодку со скорбным грузом через реку. Он похож на Харона, угрюмый и печальный человек, и утренний туман, клочковатый и серый, цепляется за лопасть его весла. Лодка плывет в тумане, и скалы, высокие и торжественные, похожи на стены кафедрального собора. А еще они, кажется, похожи на врата, ведущие в небо. Потому что там, за их острыми вершинами, уже угадывается синяя полоска горизонта, и первые лучи солнца проникают в каменный рай. Он каменный и суровый, но, похоже, и таким может быть рай, потому что он принимает тело не грешницы, но праведницы. Ведь праведницы не попадают в ад.

Так думает Харон, он делает последний гребок веслом, и лодка чалится к берегу.

А вот уже следующая картина, которую ему сравнивать не с чем, ведь подобного он не видел. По склону зеленой сопки, вверх — к ее вершине, плывет, подтягиваемая канатом, все та же легкая и узкая лодка. Она плывет среди розово-фиолетовых цветов багульника. Цветущая диковинными цветами райская долина. Лепестки осыпаются на тело красивой женщины. Она лежит в оморочке, по горло укутанная белой простыней.

Лодка плывет к холмику земли, к двум лиственницам и камню-валуну. Камень вскоре станет надгробием...

 

Димичел решил сколотить гроб все из той же оморочки.

Когда тело Катрин было поднято на вершину сопки, и здесь она закончила свой путь на земле, он отпилил часть узкой и длинной лодчонки — ровно на длину тела. Доски он подгонял старательно, отпиливая по выгнутым краям оморочки. Оставшимися досками заколотил торец этого странного гроба, их хватило на то, чтобы частично прикрыть его сверху. Получилась усыпальница, каких, наверное, еще не было в мире. Но сначала он укрыл тело Катрин нарубленным лапником и цветущими ветками багульника.

Он решил расположить ее тело в неглубокой могиле так, чтобы острый нос лодки всегда смотрел на реку, шумящую внизу на перекатах. Поэтому головой Катрин лежала на восток — на восход солнца, куда и текла река.

Он думал: «Катрин будет продолжать свое плаванье к Богу. Теперь по небу. Ведь она сама стремилась к нему. И даже когда-то — уже очень давно, может быть, сто или тысячу лет назад — она признавалась в свое желании. Когда мы летели по мосту в ее серебристой машинке». Тут его мысли вновь спутались. Он никак не мог вспомнить, когда они вместе ехали по мосту. Сколько лет назад это было?

 

Прежде чем прибить последние дощечки, которые закроют полностью лицо лежащей в оморочке Катрин, он долго сидел у ее изголовья и курил сигареты, обнаруженные в кармане куртки. Эту куртку гортекс он надевал последний раз год назад на такую же рыбалку. Тогда он бросил курить, а теперь вот вспомнил, полез в карман, нашел початую пачку и закурил.

Он гладил ее по лицу, целовал в лоб и говорил ей: «Прости, меня, Катрин». Он повторил слова несколько раз и понял, что надо все заканчивать, иначе сердце не выдержит и разорвется. Потом он щелкнул крышкой часов и увидел, что стрелки идут неутомимо, и пожалел, что купил часы механические и завод скоро кончится. Он старательно подкрутил головку часов — до упора, и положил часы в руки Катрин. Он укрыл ее простыней, и лицо — тоже, и просыпал на ее груди земляной крестик — он видел, что так делали на похоронах священники. И он снова попытался вспомнить молитву.

Он сильно напрягся и, кажется, вспомнил почти все, и после «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» произнес фразу: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим».

Его долги теперь стали совсем большими — почти неподъемными.

Потом он вспомнил свой разговор со старым лекарем, приезжающим к нему на мыс Убиенного из города на подержанной машине. Доктор происходил из семьи православных священников, может быть, тех самых, первыми пришедших на мыс Убиенного, и он говорил ему, что на самом деле молитв существует великое множество, и сейчас он читал утреннюю молитву, а надо бы заупокойную, но только заупокойных, говорил лекарь, пять или даже шесть: молитва вдовца за супругу, вдовицы за супруга, детей за родителей, родителей за детей, акафист за единоумершего, а есть еще лития заупокойная, совершаемая мирянином дома и на кладбище. Все названия молитв он почему-то запомнил, но наизусть не знал ни одной. Он решил по возвращении на мыс Убиенного выучить хотя бы одну заупокойную молитву, потому что в жизни все когда-нибудь пригодится.

Вот бы и пригодилось.

 

Все дальнейшее он проделал также ловко, потому что продумал заранее, когда поднимал оморочку на сопку и когда копал могилу.

На вырытую яму — она получилась почти прямоугольная — он положил две жерди, поперек, и переместил на них гроб. Веревку, привязанную к носу лодки, он закинул на нижнюю ветку лиственницы и укрепил ее там внатяг. Потом он залез в яму и, осторожно высвобождая жердь, аккуратно опустил торец. Он не бросил гроб, чтобы тот стукнулся о дно могилы. Почему-то он знал, что так делать нельзя ни в коем случае. Он вылез, освободил вторую жердь и, подтравливая веревку, плавно опустил нос лодки.

Он закопал могилу и понял, что сил почти не осталось, а ведь ему еще было нужно как-то передвинуть тяжелый камень валун. Он хотел так сделать непременно, потому что боялся прихода медведя, который попытается могилу разрыть. Димичел понял, что ему надо сначала вернуться в лагерь и подкрепиться, чтобы перекатить валун.

 

На резиновой лодке-американке, вертлявой и легкой для прохода по таким рекам, он вернулся в лагерь. Была уже вторая половина дня, но костер не горел, и в палатке было тихо. Иван спал, намучившись ночью. А может, ему помогла волшебная мазь.

Димичел достаточно быстро, из остатков присыпанных пеплом углей, раздул пламя, подвесил над костром котелок с водой для чая и увидел на ветке тальника марлевый узелок с той самой икрой-пятиминуткой, которую он приготовил ночью и не съел. Тузлук истек, и икра, желто-оранжевая, икринка к икринке, янтарно светилась на тарелке, куда ее переложил Димичел. Он достал хлеб и масло, открыл и подогрел банку мясных консервов и, когда все было готово для обеда, позвал сына. Иван выбрался из палатки. Взглянув на лицо сына, Димичел понял, что температура у него спала.

Я похоронил Катрин, сказал Димичел.

Я смотрел в бинокль, сказал Иван.

Нам нужно помянуть ее. Катрин была православной.

Димичел плеснул в кружки виски, они выпили и стали закусывать икрой. На лбу Ивана выступила испарина.

Наверное, простуда проходит, сказал Димичел.

Да, слабость... И дергает под лопаткой, ответил Иван.

Давай я проверю повязку и сделаю тебе еще один укол.

Он так и сделал. Потом, может быть, на полчаса прилег у гаснущего костерка. Он, кажется, не спал и опять находился в каком-то полубреду.

Потом он вновь переплыл реку и начал передвигать валун.

Клинья, вырубленные из какой-то почти каменной здешней лиственницы и два простейших, лиственничных же, рычага помогли ему. Камень ровно лег в изголовье могилы.

Пока управлялся с валуном, он думал о древних строителях и о загадках пирамид, которые видел в пустынях Египта, и, думал он, мы не знаем, как сделать то или иное тяжелое дело, пока оно не коснется нас самих и пока мы не начнем его делать. Пирамиды, которые возводил он сам — нефтяные вышки, теперь украшали несколько стран мира, но их ему помогали строить многие люди и механизмы, а каменную пирамиду в изголовье могилы Катрин он поставил сам.

Из обструганных жердей он сбил крест и вкопал его у камня. Потом он нарвал веток багульника с розово-фиолетовыми мелкими цветочками и укрыл ими земляной холмик.

Теперь ему предстояло как-то жить дальше.

 

Он долго сидел на вершине сопки — почти до самых сумерек, и бездумно смотрел на облака, цеплявшиеся за кромку близких скал, и на реку, без устали бегущую внизу. Большой каньон заканчивался порогом, и гул мятежной воды, беснующейся между трех камней, чьей-то сильной и властной рукой брошенных на середину реки, долетал до могилы Катрин.

Жизнь научила Димичела трезво оценивать ситуацию и принимать единственно верное решение. Но сейчас он ничего не анализировал и не делал никаких выводов, потому что решил делать все, как должно, и — будь что будет.

Потеряв Катрин, Димичел не видел дальнейшего смысла своего существования. Он много раз винил себя в гибели любимой. Еще недавно неважные детали — напоминание Ивана о невзятом спутниковом телефоне, разговор с пилотом и нежелание Минигула возвращаться в город, подаренные сыну часы, осенившее Катрин перед смертью слово «Таймери», выплывшая из залома оморочка, фонарь, привязанный Катрин к руке, бред-поморок и нарисованная его помутившимся сознанием чудовищная любовная сцена между Иваном и Катрин в палатке, наконец, веселое платье, неизвестно для чего взятое Катрин на рыбалку, и путешествие лодки с телом погибшей по склону сопки — все приобрело для него новое — какое-то символическое значение.

Он понимал, что цепочка разрозненных фактов неслучайно была выстроена кем-то по сценарию, который он не мог прочесть заранее. Неужели так все было предначерчено, потому что так захотелось ему, Главному Стоятелю путей, покровительства которого мы все жаждем? Неужели Он так все и задумал?!

Он глянул в низкое здесь небо и усмехнулся, потому что знал: Бога нет в облаках. Бог, если он есть, обитает где-то в другом месте, может быть, он обитает в той скале, которая показала ему лицо Матери Природы и на вершине которой он похоронил Катрин.

И он подумал, что вот там-то Его и стоит искать.

Или ты находишь Его, когда падаешь в горящем автомобиле на немыслимой скорости в реку с высокого моста, или когда тяжелые и мокрые бревна накрывают тебя с головой?!

Еще он опять думал о своем карабине, в котором остался всего один патрон, и для чего-то, или — для кого-то, он был оставлен? Но ведь самоубийцы не встречаются с Богом? Кажется, так? Страшный грех — самоубийство, думал Димичел, Бог дает жизнь, и Бог ее забирает. Зачем он забрал ее у Катрин и почему оставил ему, Димичелу?

Здесь, у могилы Катрин, Димичел вспомнил слова своей бывшей жены Лизи, сказанные однажды утром после развратной ночи с чернокожей семьей. А ведь она была права, подумал Димичел, я — настоящее чудовище, и рай — даже каменный — не уготован мне.

Может быть, впервые за всю свою жизнь он оценил свои слова и поступки по-иному — будто вглядывался в себя со стороны. И оценки, поставленные самому себе, были явно не в его пользу. Он вспомнил также и слова старика-садовника с коричневыми пятнами на руках и понял, что настало время платить по счетам. Адель не нужно было убивать.

Жестокость жизни в сильных духом людях воспитывает милосердие, а доброту с кулаками придумали победители. Чтобы оправдать насилие.

Милосердие наконец пришло в его сердце, и он подумал о том, что ему всю жизнь не хватало смирения. Ведь смирение не означает слабость, и утрату достоинства, и отказ от собственных принципов. Смирение в том, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть.

 

Когда он спускался по склону сопки, он увидел на дне реки, в омуте у скалы — предзакатное солнце хорошо осветило яму — тень большой рыбы. И он понял, что здесь, напротив их косы, обитает второй таймень, тот самый, который выходил на них ночью, пытаясь спасти свою подругу.

Зачем ему теперь быть одному, равнодушно подумал Димичел, как и я, он не выживет один. Мне нужно его поймать, решил Димичел. Человек не должен смиряться перед силой природы! И перед обстоятельствами он тоже не должен смиряться.

Он вспомнил, что внизу его ждет сын, а в городе осталась Юла — маленькая дочка Катрин. И он понял, что ему еще стоит жить. Теперь ему надо жить ради ни в чем не повинных детей. Он должен непременно забрать у пьяного охранника девочку, которая любит куклы из пряжи и не любит Барби, он должен вырастить и воспитать ее. И вдруг он понял, что никогда не называл и даже не помнил имени девочки. Может, просто забыл? А сейчас вот вспомнил. Потому что для него имя было неважно. Мужчина, который не любит ребенка своей женщины от ее первого брака, не любит и саму женщину.

Но ведь я любил Катрин! Как же так получилось, что я стал чудовищем?! А чем отличалась Катрин от моей первой жены? Лизи спала со мной и с черным садовником. Католичка. Катрин — с охранником и со мной... Православная!

Он затряс головой. Надо остановиться.

Смирение, вот чего мне так не хватает. Сейчас надо думать о простых вещах. Надо спуститься вниз, переплыть реку и зашить рану сына на спине. Иначе он может умереть, потому что вертолет вернется за ними только завтра, а без спутникового телефона, который он сам не взял, потому что Катрин уговорила бы его вызвать вертолет раньше, помощь не придет. Смирение не означает бездействия и сидения сложа руки в ожидании хорошей погоды.

И еще надо во что бы то ни стало поймать тайменя, который собирался отомстить ему, человеку. Философия победителя, которую Димичел долгие годы носил в себе и лелеял, не могла в одночасье уступить место смирению. И он начал действовать так, как привык действовать всегда.

 

Иван не откликнулся, и, заглянув в палатку, Димичел услышал, как сын бредит.

Не надо, Катрин! Ты его не поймаешь, женщины вообще боятся всего, я выплыву. Я выплыву, я выплыву, я выплыву, я выплыву, я вы... Лодка, в ней нельзя, лодка с дырками, убейте собаку, убейте ее сразу, а папа вызовет вертолет, не надо хоронить Катрин на косе, включи фонарик. Включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик...

Прямо на коврике, на котором лежал Иван — а он лежал в одежде — Димичел вытянул сына поближе к костру и осторожно перевернул его на живот. Он поднял куртку и завернул свитер Ивана к самой голове. Он увидел, что края раны под левой лопаткой набухли и приобрели синюшный цвет. Очень важно было сейчас не допустить общего заражения крови.

Из ящичка с походными инструментами Димичел достал набор иголок, среди которых оказалась нужная ему. Игла с загнутым кончиком и с небольшим отверстием для продергивания нити, обычно такие иглы называют цыганскими, совершенно непонятно, почему они — цыганские, подумал Димичел. Он прокалил цыганскую иглу на огне костра. Потом он распустил капроновый канатик на отдельные нити и прокипятил все нити в котелке. В металлической коробке, где хранились иголки, он обнаружил ленточку, которой Катрин стягивала свои волосы на затылке. И он подумал о том, что каждое мгновение теперь, после смерти любимой, он будет натыкаться на ее следы и на предметы, которые принадлежали Катрин.

Иван к тому времени пришел в себя. Димичел напоил сына горячим чаем и объяснил ему, что сейчас он будет обрабатывать и зашивать рану на его спине. Нужно связать ему руки и ноги, и надо, чтобы Иван выпил полкружки виски, а лучше — кружку, и тогда он не почувствует боли и не будет дергаться телом во время операции.

Папа, попросил Иван, не надо связывать руки, свяжи только ноги, я выдержу боль, а руками я вцеплюсь в весло — ты положи его передо мною, попросил он, а виски я, пожалуй, действительно выпью, чтобы мне было не так страшно, но, может, ты сделаешь мне обезболивающие уколы?

Ампул с обезболивающими препаратами в аптечке не было. Но зато антибиотиков захватили достаточно. Пока они возились, готовясь к операции, уже совсем стемнело, и рубец раны на спине Ивана освещался только неровным пламенем костра. Димичелу пришлось низко наклониться, чтобы протереть края раны ватой, намоченной в спирте. Он вспомнил про большой фонарь, который Катрин брала с собой в залом и который выплыл, привязанный к ее руке, вместе с телом. Фонарь обнаружился рядом с палаткой, и когда Димичел нажал кнопку, фонарь выкинул в наступившую ночь мощный луч. Он нисколько не промок, фонарь Катрин. Можно было приступать.

Иван выпил виски, и очень скоро улыбка расплылась на его лице. Димичел к алкоголю не прикасался, он был собран и сосредоточен. Он уложил сына на живот и все-таки связал ему ноги, а руки оставил свободными. Он направил свет фонаря точно на рану под лопаткой. Каждое пятнышко и каждая царапина на спине Ивана теперь были ему видны.

Перед началом операции Димичел тщательно вымыл руки горячей водой с мылом, высушил их, протянув ладони к костру, а потом он протер спиртом еще раз иглу, небольшие ножницы и свои руки.

Можно было подумать, что Димичелу не раз приходилось зашивать раны на теле человека. Движения его были неспешны, точны и аккуратны. Цыганской иглой он прокалывал кожу и протаскивал капроновые нити. Он не завязывал их сразу, чтобы стянуть достаточно длинный, сантиметров в семь, рубец, и только когда таких стежков получилось не менее шести, он затянул нити узелками, а потом обрезал капроновые веревочки, но обрезал он их тоже со знанием дела — не под самый узелок, оставляя кончики свободными, чтобы потом, когда рана подживет и зарубцуется, можно было бы легко развязать стежки и нитки вытянуть пинцетом. Похоже, Димичел знал очередность и порядок такой хирургической штопки.

В самом начале операции тело Ивана было напряжено, он стискивал зубы и двумя руками крепко сжимал весло, но вскрикнул от боли он всего один раз, когда отец неловко задел концом иголки саму рану. Он вскрикнул, но на самом деле прикосновения иглы казались Ивану комариными покалываниями, и уже на втором или на третьем стежке он расслабил тело, но весла из рук не выпускал до конца операции.

Рана заболела отчетливо, когда отец стянул и обрезал все веревочки.

Димичел наложил бинтовую повязку, ведь из своего ночного видения он узнал от Катрин, что рану нельзя заклеивать пластырем и что рана должна дышать, но перед тем как перебинтовать сына, Димичел еще раз тщательно обработал шов спиртом — больше всего он боялся нагноения.

Потом он достал из садка, притопленного в реке, голову тайменя и разрубил ее на куски, уже нисколько не жалея о том, что из такой башки мог бы получиться еще один замечательный экземпляр для украшения стенки в его кабинете. Он тщательно промыл куски и сварил таежную уху — наваристую и горячую. В котелок добавил сушеной зелени, хотя раньше никогда не добавлял, но именно так варила вчера уху Катрин, и он согласился, что с сушеным укропом и петрушкой — вкуснее.

С ложки он накормил сына, потому что Иван не мог поднять рук, и уложил его опять в палатке. Затем поел сам, выпил кружку крепко заваренного чая, к бутылке с виски он не прикасался.

Из футляра-тубы он достал свой лучший спиннинг — с жалом, выкованным местными умельцами-кузнецами из титана, и снабдил его самой мощной катушкой, которая только нашлась в его рыбацком снаряжении. Он снял с катушки шпулю с намотанной тонкой леской, заменив ее на прочную американскую леску-шнур, которая смогла бы выдержать тайменя весом до ста килограммов. Леска была плетенкой, и сечение ее не было известно ему. Он тщательно проверил все кольца на блеснах и на блеснах-мышах, и на одной из них заменил крючок-тройник.

Потом он расстелил свой коврик у костра, потому что, тренируя волю многие годы, приучил себя спать под открытым небом, а на случай дождя положил рядом с собой кусок полиэтилена. Перед тем как закрыть глаза, он сказал себе несколько раз: ты проснешься в четыре!

Такого приказа самому себе было достаточно, он проснулся ровно в четыре. Ему ничего не снилось, и никакие ужасные видения не тревожили теперь его сознание.

 

Было еще темно, но он бесшумно и ловко двигался в темноте, собираясь на утреннюю рыбалку. Поимка главного тайменя — третьего, по всей вероятности, самца, которого он увидел, спускаясь с горы, стала для него чуть ли не главной целью. Словно он хотел доказать кому-то правильность выбранного им решения.

Димичел не стал рыбачить у обвалившегося залома — он зашел с другой стороны, так, чтобы блесна не могла запутаться в оставшихся на краю косы бревнах, и крупная рыба, если она возьмется на блесну, не сможет запутать леску в заломе и не сможет уйти в ямы под корягами.

Правда, теперь прямо за его спиной был не пологий берег песчаной косы, а возвышался обрывистой стеной уступ нагроможденных почти вертикально камней-валунов. Неудобно для забрасывания блесны. Но зато тайменя, если он возьмется, можно было выводить теперь, отступая вдоль берега и постепенно отпуская рыбу на долгий плес. Такое место Димичел выбрал специально, ведь он знал, что борьба с увиденной им со скалы рыбой будет упорной. Если не сказать больше — она может быть жесткой.

С первого же заброса и проводки блесны по дуге — от отвесной скалы до начала плеса Димичел почувствовал рыбу. Она не схватила блесну, но то ли тронула ее плавником, то ли толкнула носом. Что было странно: обычно таймень брал приманку рывком, с первого раза.

Димичел забросил блесну и второй, и третий раз, и он все время чувствовал присутствие большой рыбы рядом. Блесна вдруг тормозилась, шла легкими рывками, как будто цеплялась за дно или за ветки коряг. Но такого не должно было быть, потому что яма у скалы была достаточно глубокой, и блесна, подтягиваемая катушкой, не могла в считаные секунды достичь дна. Можно было предположить только одно: таймень играл с блесной и почему-то не хватал приманку.

Димичел сделал правильный вывод: в борьбу с ним вступила умная и хитрая рыба. Димичел пошире расставил ноги, укрепившись в скользких камнях, он стоял в воде почти по колено, и то, что он увидел в следующее мгновение, поразило его: таймень стал медленно, боком, выходить из воды буквально в нескольких метрах от него, словно демонстрировал мощь и красоту своего тела.

Действительно, огромный таймень — около двух метров длиной. Брать такого на блесну ему еще не доводилось. Рыба словно показывала свои возможности. И она принимала его, человека, вызов.

 

13

Человек забрасывал блесну под самую скалу, и начинал медленно вращать катушку. Блесна шла по дуге, и она неизбежно попадала в галстук двух проток, где кормилась речная молодь. На быстром течении блесна начинала трепетать и вибрировать, и человек ускорял вращение барабана катушки. Логика его действий была простой: ему казалось, что таймень стоит на самой глубине, но, заметив приманку, бросится вдогонку и схватит блесну именно на сбойке двух потоков, потому что он непременно примет блесну за хариуса.

На самом деле все было не так.

Тайм стоял на каменном пределе, борясь с течением, и он почти не двигался, шевеля хвостом и плавниками. Он широко открывал рот, и малек сам становился его добычей. Когда блесна-приманка приближалась к нему, он слегка сдвигался в сторону, и стальная пластинка, замаскированная под рыбку, мелькала у его глаз и рта, всего в нескольких сантиметрах. Прожилки крючков, прикрепленных к коварной рыбке, были почти незаметны в воде, но Тайм помнил боль впивающегося в плоть металла, и теперь ему нужно было хватать блесну как-то по-другому, чтобы обмануть рыбака. Он прихлопывал блесну плавником, касался ее боком, и человек на берегу начинал дергать удилищем спиннинга — он стремился поглубже засадить свои крючки в челюсти тайменя, то есть он подсекал рыбу, полагая, что монстр, показавший ему свою спину, наконец-то попался!

Тайм играл с блесной, он играл с человеком.

И человек вновь пошел на хитрость: основную блесну — она была то желтой, то серебристой — он заменил на приманку, замаскированную под мышь. Под мышь, которая переплывает все-таки не очень широкую в каньоне реку. Вот в чем заключалась хитрость человека.

Блесна-мышь не тонула в воде. Она двигалась по глади омута и плеса. Она двигалась достаточно медленно, так, чтобы Тайм мог разогнаться — и для начала оглушить гуттаперчевую мышку хвостом, и лишь затем схватить ее. Кроме длинного резинового хвостика, который оставлял за собой аккуратную дорожку на поверхности воды, и глаз-бусинок блесна-мышь была снабжена острыми крючками-тройниками — по бокам и под самым хвостиком, который так аппетитно разрезал темный пирог круглого омута. Коварство такой блесны Тайму было неведомо, он напал на мышь. Человек все равно умнее тайменя.

Тайм почувствовал, как забытая боль возвращается к нему. Одним из крючков блесна задела нижнюю челюсть рыбы и впилась мгновенно.

 

14

Знаменитая среди рыбаков-спортсменов блесна-мышь, не знавшая промахов, сработала. Сначала таймень напал на нее сверху — атака была классической: разогнавшись, он оглушил ее хвостом, и удар был таким сильным, что рябь покрыла гладь плеса, а эхо отразилось от скалы и спугнуло мелких птиц, гнездившихся в кустах тальника.

Димичел тут же ослабил леску. Он мог, конечно, подсечь рыбу, сделать так, чтобы крючок глубже вошел в гортань или в челюсть, но ведь рывок-то был средним, а таймень, показавший свое тело, был огромным. Значит, при подсечке крючок мог вырваться, то есть рыба могла сорваться под тяжестью собственного тела. И Димичел слегка отпустил леску и успокоил тайменя, вновь почувствовавшего свободу.

Американская леска-плетенка кольцами падала на воду, она была радужной, и скорее даже не леска, а тонкий шнур, а радужной она была потому, что разные участки лески, примерно метра по два, имели разные цвета — лиловый, оранжевый, голубой и зеленый. Сначала кольца медленно плыли по воде, потом они растянулись, и наконец шнур зазвенел — тонко и призывно: рыба сидела на крючке, и она продолжала свою борьбу с рыбаком.

Димичел несколько раз подряд поддернул леску, действуя одним лишь жалом спиннинга. Он почувствовал, что теперь таймень сидит достаточно крепко. По всей вероятности, при каждом подергивании спиннинга крючок все глубже входил в челюсть рыбы. Димичел понял направление хода рыбы, и оно его не обрадовало.

Димичел, расчетливо вставший по другую сторону залома, предполагал, что таймень пойдет вправо и будет сопротивляться на чистом поле плеса, где не было ни коряг, ни камней, ни каменных полок с острыми краями. Но он ошибся, или же таймень, схвативший мышь, оказался опытной и хитрой рыбой. Таймень не пошел к нижнему перекату, он растягивал леску совершенно в противоположенную сторону. Рыба направлялась к скальному прижиму, в тот самый прогал между заломом и каменной стеной, где прошлой ночью Димичел снимал Ивана с расчески.

После обвала залома просвет значительно расширился, но проблема оставалась, и она заключалась в том, что не унесенные течением коряги и бревна все еще громоздились по краю косы, и там, под корягами, находились ямы, куда таймень мог уйти, и там он мог затаиться.

Димичел быстро завращал ручкой катушки. Постепенно он перемещался в сторону переката, стараясь увести рыбу с опасного участка. Опасного — в смысле вывода рыбы-монстра на берег без помех. А в том, что рыба была монстром, Димичел не сомневался. В какое-то мгновение проводки он почувствовал огромную тяжесть на конце шнура, словно он тянул не живого тайменя, а толстое и сырое бревно лиственницы. Удилище спиннинга в его руках сгибалось дугой почти до самой воды.

Удержать тайменя на плесе не удалось. Он натягивал леску так, что Димичелу приходилось отпускать катушку, и через полчаса борьбы с рыбой он оказался на левом краю косы. Таймень не давал ему времени укрепиться ногами на берегу. Мокрые сапоги-болотники скользили на камнях, и несколько раз Димичел падал от рывков рыбы на колени, больно ударяясь о крупные камни-голыши.

Ты меня не поставишь на колени, шептал Димичел, перехватывая удилище спиннинга. Один раз он упал так, что повалился лицом вперед и ударился о камень скулой, но, слава богу, не рассек ее.

Таймень все-таки прижал его к бревнам залома. Было понятно, что рыба ушла в яму. Димичел перехватил леску правой рукой, намотав ее несколько раз на кисть и предусмотрительно подкладывая край рукава куртки — шнур-плетенка был натянут так, что мог порезать пальцы и ладонь. Ему казалось, что победа близка — ведь на самом деле теперь их, Димичела и тайменя, ушедшего под бревна, разделяли всего несколько метров. Ну, может быть, от силы четыре метра. Он предполагал, что сейчас сделает рывок и сумеет вытащить рыбу из-под коряги. Он хотел заставить тайменя вновь вернуться на чистую гладь улова. Димичел пошире расставил ноги и упер их в подводные камни, он стоял уже почти по пояс в воде. Он повернулся спиной к реке, умело перекинув леску через плечо — был такой способ вывода тяжелого тайменя на берег: ты поворачиваешься спиной к реке, и ты, словно бурлак, идущий бечевой, тянешь обеими руками леску, которая режет тебе плечо и спину, но преимущество в том, что с пойманной рыбой уже борются не две твоих руки, а все тело — шея, плечи, корпус. Димичелу удалось даже сделать несколько шагов в сторону косы — таймень вроде бы пошел следом, хотя леска и скрипела, и больно резала шею. Но в один из своих нетвердых шагов Димичел вновь поскользнулся на камнях. Нога предательски дрогнула, и он повалился, не спиной, а как-то боком, в реку. Он не ушел с головой в воду, потому что все случилось уже на мелководье, но его развернуло, и правая рука, на которую была намотана леска, оказалась прижатой к бревну. Дими попытался руку освободить. Теперь ему нужно было снять с обмотанной кисти три или четыре оранжевых витка. Но как только он снял первый круг, леска впилась ему в ладонь и порезала мякоть у большого пальца. Нестерпимо больно было еще и потому, что новый порез пришелся как раз на то место ладони, которое было прокушено овчаркой, и, разумеется, ранки от клыков еще не зажили. Они просто запеклись. Кровь закапала с ладони в реку. Кровь растекалась в воде тоненькой веточкой, даже и не веточкой, а жилкой, почти сразу растворяясь в потоке.

Рыба, почувствовав слабину, потянула с новой силой, Димичела проволокло по камням и теперь уже не только рукой, но и всем телом его прижало к залому. Несколько раз он попытался встать на ноги, но приподняться никак не удавалось, а таймень продолжал тянуть, и стало ясно, что очень скоро Димичел окажется затянутым под бревна.

Страха не было — подобное случалось с другими рыбаками, он много раз слышал, казалось ему — неправдоподобные, рассказы про то, как таймени затаскивают людей под заломы. Он принял единственно верное решение: леску обрезать. Именно такой выход всегда предлагали рассказчики страшных историй, отвечая на вопрос: ну и как же ты выбирался из-под бревен?

Левой рукой он стал шарить по поясу и на ремне обнаружил пустые ножны. По всей вероятности, он оставил нож там, на вершине сопки, где похоронил Катрин. Или в лагере у костра. Тогда он решил перекусить шнур-плетенку зубами, но уже не мог до него дотянуться, и тут он вспомнил про зажигалку, которая должна была лежать в нагрудном кармане. Он ведь снова закурил, и она там лежала, хорошая пьезо-зажигалка, которая не могла промокнуть в воде. Он дотянулся до лески — почти дотянулся до нее, почти, потому что он мог пережечь леску не сразу после жала удилища, а только в том месте, где она впилась в мякоть ладони. На долю секунды он прикоснулся язычком пламени к собственной плоти и к леске. И теперь он был свободен. Впрочем, и таймень — тоже.

 

15

Тайм почувствовал, как забытая боль возвратилась к нему. Одним крючком блесна задела нижнюю челюсть рыбы, крючок впился мгновенно.

Крючок проникал все глубже, потому что человек достаточно резко поддергивал удилище спиннинга. Но боль утихла. Стальной крючок-тройник сначала зацепился, а потом проник в ороговевшие ткани — они остались у Тайма на жаберной крышке после первой встречи с человеком. И они не болели, потому что были мертвы.

Тайму были чужды гнев и бессилие, потому что вся его жизнь на реке была борьбой. Он не позволил человеку вытянуть его на берег. Он уплыл под залом и там затаился.

Человек подтянул Тайма максимально близко, насколько у него хватило сил, но вскоре он оступился, упал в реку и запутался в собственной леске. Он оказался притянутым к нижнему стволу в заломе. Упрямцу не оставалось ничего иного, как обрезать леску. И правильно сделал, что обрезал. Иначе он мог оказаться в той же яме, где стоял теперь, слегка шевеля плавниками. Тайм. Люди не способны жить долго в холодной воде горных рек. Им еще никогда не удавалось быстро и ловко скользить между тяжелыми и сырыми бревнами с острыми ветками.

Белое тело той женщины, которая ночью была раздавлена заломом, напоминало вялых и безвольных самок лосося на терках. Они цеплялись за кочки и, обессиленные, всплывали кверху брюхом. Своим нежным и белым брюхом, которое Тайм мог бы разорвать на куски, но он никогда так не делал. На плавающих кверху брюхом самок нельзя нападать.

Из Таймы, распоротой острым ножом, вываливалась гроздьями оранжевая икра, а потом по ее телу стали ползать зеленые жирные мухи.

В животе той погибшей женщины не было ни одной икринки, ее там, наверное, и быть не могло, потому что люди размножаются как-то по-другому, и у них, наверное, нет Таймери, а человек, который сейчас, полуживой, барахтался в реке у залома и выпускал из себя кровь, унес на руках ту женщину к своему костру. Он долго сидел там, согнувшись и обхватив голову руками.

Крови, вытекающей из руки человека, было мало — она растворялась в потоке, но Тайм попробовал ее на вкус, и она ему понравилась. Она не была похожа на рыбью, кровь человека-безумца.

Он оказался упорным, раненый и смертельно уставший человек. Он выбрался наконец из реки, шатаясь, побрел в свой лагерь и там переоделся в сухую одежду. И вскоре человек вернулся! Он продолжил охоту на Тайма.

Но он стал хитрее. Он подошел почти к самому залому и встал спиной к высокому берегу. Мышь-блесну он заменил на серебристую рыбку, похожую на ту самую, которая лежала теперь на дне реки, зацепившись крючком в расщелине, и которая оставила на челюсти Тайма задубевший шрам.

Но и Тайм был осторожен. Теперь он знал, что не нужно хватать блесну, касаясь острых крючков. Нужно просто вовремя выпустить ее из пасти.

Кроме огня, на манящий зов которого плывет рыба, человек придумал пращу. Камень, выпущенный из пращи, убивает врага. Почему же нельзя выпустить из пасти, как из пращи, блесну с острыми крючками?!

 

16

Руки Димичела дрожали, он промок до нитки, но остался жив, и ему удалось спасти свой спиннинг. Он вернулся к палатке и переоделся в сухую одежду. Ладонь сильно распухла, и ему пришлось заклеить раненую руку пластырем. Он подумал, что теперь кроме ранок, оставшихся после укуса Адели, новый порез и отек будут мешать ему крутить катушку спиннинга. Плохо, когда рабочая рука ловца тайменей так поранена.

Димичел нисколько не сомневался в том, что в конце концов он поймает тайменя, который мстит ему за гибель детеныша и самки. В яме Большого каньона жила и охотилась семья тайменей. Иван поймал таймешонка, Катрин вывела самку, а на его долю достался самец.

Димичел так думал, что таймень мстит ему.

Димичел понимал, что теперь у него нет иного выхода: во что бы то ни стало ему нужно было поймать тайменя, вытащить из реки и убить. Он думал именно так: убить. Обычно, охотники думают так про зверя, а про рыбу они говорят и думают иначе: поймать, вывести или усыпить. Никто из них даже в мыслях не может представить, что рыбу, даже если она очень большая, можно убивать. И убийцами они себя не считают.

В утро третьего дня Димичел думал иначе, он хотел убить тайменя, который почти победил его — человека! Но Димичел не хотел и не мог уйти побежденным. И смирение, думал он, тут ни при чем.

Он наматывал леску на шпулю, переставлял катушки, подбирая самую сильную, сортировал блесны и проверял кольца креплений на жале спиннинга, он даже не заглянул в палатку и только несколько раз прислушался к прерывистому дыханию сына.

Он нашел оставленный у костра нож. Открыл ножом консервы и, подогрев их на костре, ножом же, как едят все рыбаки и охотники здешних мест, достал из банки волокнистое мясо и съел его. Он не чувствовал вкуса хлеба и намазанной на хлеб икры. Он стал абсолютно равнодушен к алкоголю — к бутылке даже не притронулся.

Таймень взялся с первого раза — впрочем, по-другому и быть не могло, потому что таймень, как правило, хватает блесну на первом забросе или не берет ее вовсе.

Димичел почувствовал сильный рывок. Он был к нему готов, он даже скинул куртку и оставил ее на берегу, чтобы куртка не сковывала движений. Он рассчитал все точно, потому что рыбе, если бы она даже и устремилась в яму под заломом, все равно пришлось бы преодолевать плес, свободный от бревен и коряг. Честная борьба: река, человек, рыба.

Димичел увидел, что таймень, всплыв на поверхность воды и ударив ярко-оранжевым хвостом, идет точно на берег, вслед за натянутой струной леской. Димичел отступал спиной к скалистому берегу. Он достиг уже кромки, и было понятно, что наконец-то тайменю не уйти.

Димичел уже видел в нескольких метрах от себя блестящее тело и желтоватую голову тайменя, которому было, может, сто лет, а может, и тысяча, и которого он все-таки победил.

Блесна вырвалась из пасти тайменя, как из пращи, и ударила его в висок. Димичела потерял сознание. Сила удара зависит от веса тайменя и натяжения лески. Блесна рассекла ему веко и бровь, а крючок порвал оболочку глазного яблока. Блесна не смогла вырвать глаз, потому что удар пришелся по касательной, а не имел направленность внутрь головы. Мышцы и ткани, которыми крепятся органы зрения человека, очень сильны.

 

Справка

Глаз рыбы состоит из одиннадцати частей: сетчатки, пигментного слоя, сосудистой оболочки, зрительного нерва, хрусталика, поддерживающей связки хрусталика, мускула, двигающего хрусталик, сухожилия хрусталика, радужки, роговицы и, наконец, склеры.

Глаз человека представляет собой сложнейшую оптическую систему, состоящую из миллионов частиц. В сетчатке глаза человека насчитывается около 130 миллионов палочек и около семи миллионов колбочек. «Палочки» и «колбочки» не что иное, как концы светочувствительных клеток, воспринимающих действие света. В палочках и колбочках, длина которых 0,06 и 0,07 миллиметра соответственно, оказывается, есть еще наружные и внутренние членики. Именно так их и называют медики и биологи — «членики». Диаметр внутреннего членика у колбочек оказался, понятно, и того меньше — до 0,007, у палочек — около 0,002 миллиметра. Ведь членики находятся внутри палочек и колбочек. В наружных члениках палочек есть светочувствительное вещество розового цвета — родопсин, названный учеными зрительным пурпуром. В колбочках — цвет фиолетовый, и он называется йодопсином.

Орган человеческого зрения, включая хрусталик, «слепое» и «желтое» пятна сетчатки, сосок зрительного нерва, систему увеального тракта (сосудистая оболочка, реснитчатое тело и радужная оболочка), конъюнктив (соединительная оболочка), а также и систему, снабжающую кровью веки, не ограничивается глазным яблоком. Конечными центрами зрения у человека служат затылочные доли коры больших полушарий головного мозга — места так называемой борозды птичьей шпоры с ее обеими «губами» — верхней «клиновидной» и нижней «язычной». При разрушении этого участка коры у человека и у высших приматов наступает полная слепота. Еще есть зрительный нерв, представляющий собой соединение нервных волоконец общим числом до миллиона...

А еще есть слезные органы, и они состоят из слезной железы, из нижнего и верхнего слезных протоков, из слезного мешка и слезного озера!

 

17

Миллионы нежнейших палочек и колбочек, пурпур и слезное озеро пришли в соприкосновение с грубой сталью блесны. Рыба, глаз которой состоит всего из одиннадцати частей, победила человека.

Она его почти убила, потому что Димичел упал без сознания. Тело его лежало на берегу, а окровавленная часть лица — в воде. Мальки подплывали на запах человеческой крови. Они кормились микрочастицами, из которых состояла кровь человека.

Холодные, почти студеные, струи горной реки омыли его рану, и к нему вернулось сознание. Димичел не мог видеть раны, нанесенной ему блесной, но он сразу понял, что наполовину потерял зрение. Его правый глаз заплыл гематомой. Шатаясь и зажав рану тряпкой — ему пришлось разорвать свою фланелевую рубаху, он добрел до палаток и достал из рюкзака ящик с походной аптечкой. У него не было зеркала, и рану пришлось обрабатывать на ощупь. Он протирал бровь, веко и сам глаз. Он почти не ощущал боли, но сукровица продолжала течь, и ему пришлось туго забинтовать глаз, предварительно обильно смазав рану на виске все той же мазью.

Несчастья преследуют меня, думал он, пытаясь разжечь погасший к тому времени костер, потому что я не смирился. Но я — не пропащий человек, и я не собираюсь погибнуть, и вы не победили меня.

Если бы сейчас его спросили, кто они такие — эти «вы», которые стремятся во что бы то ни стало победить его, он не смог бы ответить. Может быть, в те минуты он думал о том, что все человечество ополчилось против него. И он отдавал себе отчет в том, как трудно бороться одному против всего мира. С мужем-охранником, который теперь обязательно сведет с ним счеты, с профсоюзным молодчиком, который постарается раздуть историю с гибелью Катрин, со старухой Шушанной, со старым лекарем, с садовником, который расскажет всему городу, как он убил свою овчарку Адель, и с бывшей женой — она обвинит его в том, что он погубил сына, с пилотом Минигулом, который не хотел улетать, как будто предчувствовал несчастья, и даже с жалостью и состраданием управляющего ему придется бороться, потому что управляющий станет на него смотреть своими собачьими глазами.

Нужно было бороться. И он не сдавался, пытаясь разжечь костер. Теперь весь мир для него сузился, и он состоял из простых вещей, которые нужно было выполнить. Разжечь костер, вскипятить чаю, перебинтовать Ивана и...

Проверить лодку! Нужно обязательно проверить резиновую лодку — не спустил ли воздух из ее баллонов, он теперь точно знал, что ему потребуется лодка.

Он решил, не дожидаясь прилета Минигула, самостоятельно добираться до мыса Убиенного. Протока Кантор впадала в лиман почти у самого его дома, и он знал, что может умереть, не дождавшись вертолета. Он погрузит Ивана в лодку и уплывет отсюда.

Шел третий день их пребывания на косе Большого каньона, и сегодня, ближе к вечеру, должен прилететь Минигул. Даже если он вылетит раньше, то с высоты он заметит их лодку и сядет на ближайшую косу. Никакая сила теперь не могла остановить Димичела и заставить отказаться от продуманного плана спасения себя и сына. Он почувствовал, что счет времени теперь пошел даже не на часы, а на минуты. Покорность и смирение — удел слабых. Вот что он понял, потерпев поражение от рыбы. А там, на склоне сопки, после похорон Катрин, он просто ослаб от малодушия. Ведь он хотел выстрелить себе в голову.

Пепел костра оседал на белом бинте его повязки. Когда, встав на четвереньки и низко наклонившись, он дул на тлеющие угли, голова кружилась, у него мутилось в глазах и он чуть не падал в тлеющие угольки, которые никак не хотели разгораться, а лишь пускали едкие дымки. Зрячий глаз его слезился. Он выпрямился и встал, чтобы пойти и надрать бересты с березы, береста горела, как порох, в любую погоду, и с помощью бересты костер разгорался даже под проливным дождем, но тут он вспомнил, что они всегда брали с собой в таежные вылазки специальный инструмент — поддувало, он был похож на горн, с помощью которого кузнец раздувает пламя в очаге своей кузницы, чтобы раскалить металл. Он быстро нашел поддувало в том же самом походном чемоданчике с инструментом. Костер взялся сильным пламенем после нескольких энергичных подач порций воздуха.

Решения могут быть самыми простыми, но очень эффективными, подумал он, и тупиков не бывает даже там, где положение кажется безвыходным. И, думал он, за половину светового дня мы доплывем до поселка, где есть телефон, и старый лекарь сделает свое дело, главное — чтобы рана не загноилась. Может быть, кто-то, считая себя очень разумным, сел бы у палаток и стал бы ждать вертолета. Но только не он — Димичел. Нужно уметь в жизни просчитывать шаги наперед. Можно прождать вертолет до вечера, а он не прилетит. Потому что перевал закрыт низкой облачностью. Нужно всегда спасать себя, не надеясь на других. За ночь может случиться непоправимое.

Когда он вошел в палатку, он понял, что Иван без сознания. Он перевернул сына на живот, снял повязку и увидел, что швы, которые, как ему казалось, он наложил успешно и со всеми возможными мерами гигиены и антисептики, выглядят неплохо. Кажется, они не загноились.

Он тщательно обработал рану. Когда он перебинтовывал спину сына, Иван пришел в себя.

Что с нами будет, папа, спросил сын, и было понятно, что он увидел страшную повязку на голове отца.

Мы сядем в лодку и уплывем отсюда. Навсегда. Сказал Димичел. Вот только сейчас я соберу в дорогу самое необходимое и подкачаю борта лодки, и мы уплывем отсюда, и уже после обеда мы будем дома, нам нужно будет преодолеть всего один порог, а дальше река — чистая, до самого мыса, тебе надо продержаться всего полдня, ведь ты продержишься, потому что ты — сильный и ты поймал большую рыбу...

Он обнял сына, и он увидел, как мутнеют глаза Ивана, и сын вновь начинает вскрикивать, и всхлипывать, и что-то бессвязно бормотать.

Димичел накачал лодку, борта ее за ночь обмякли, и очень тщательно проверил клапаны воздушных отсеков, куда лягушкой — специальным насосом — нагоняется воздух. Труднопроходимых порогов на реке было немного — так, одни перекаты и шиверы, и вообще-то по-настоящему опасным был один порог, о нем он сейчас и думал. Порог находился сразу за Большим каньоном, он представлял собой три острых камня, словно заброшенных чьей-то рукой прямо на середину реки.

Димичелу не раз приходилось проходить порог в паре с Минигулом. Но они проходили его на резиновом плоту, специальной лодке, бортовые баллоны которой и надувное дно были покрыты крепчайшей тканью, наверняка крепче брезента. Они проходили его вдвоем, то есть в два весла, что придавало их плоту известную скорость и маневренность — один был загребным, другой отбивался от вала. А теперь в его распоряжении была лодка, так называемая «американка», сшитая из довольно тонкой резины, и предназначалась она, скорее, для рыбалки на тихом озере, заросшем кувшинками, нежели для прохода среди острых камней бурной реки.

Из оставшегося куска брезентового тента — часть ушла на погребальное ложе Катрин — он соорудил в лодке некое подобие постели, в изголовье поставив рюкзак с простым набором продуктов: хлеб, соль, чай, банка тушенки и несколько плиток шоколада. Он также положил в рюкзак котелок, пару металлических кружек, топор с коротким топорищем и скрученный в связку фал крепкой веревки. Той самой, с помощью которой он поднимал тело Катрин на вершину сопки.

В подготовке для прохода по реке, и особенно прохождения порогов, нет мелочей, и он делал все тщательно. Настолько тщательно, насколько он мог сейчас делать. Ни о чем постороннем, что могло бы отвлечь его от подготовки, он не думал. Только какой-то молоточек стучал и стучал в его правом виске.

Собирая необходимые вещи и продукты, он вновь и вновь наталкивался на вещи Катрин. Ее рюкзак, ее куртка, ее сумочка с косметикой, дамские часики, прицепленные за ветку тальника — она оставила их, чтобы ничто не мешало ей забрасывать спиннинг.

Он не стал снимать палатки и прибираться в лагере, он даже не притушил костер, который разгорелся, и пылал хорошо и весело, потому что утро наконец наступило, и то, что ночью давило, прижимало все живое к земле, к утру рассеялось, а солнце зажгло над ребристым горным горизонтом розовую полоску.

Димичел нашел в ящике с оборудованием два надувных спасательных жилета. Их применяют все сплавщики. Один он надул и надел на Ивана, закрепив специальными ремнями-липучками. Второй надул тоже, но надевать не стал, а просто бросил его в изголовье лежанки, которую соорудил для сына. Жилет мешает и сковывает движения при гребле. А грести мне предстоит сильно, подумал Димичел.

На руках он перенес Ивана в лодку и уложил его, прикрыв спальным мешком. Он все-таки надеялся на то, что им удастся преодолеть порог и потом, уже по чистой воде, доплыть до своего дома.

Перед тем как оттолкнуться веслом от берега, он еще раз проверил повязку на глазу и забинтовал ее туже. Рану почти не саднило, но маленькие молоточки продолжали стучать в виске.

 

Ему удалось сразу поймать струю, то есть направить лодку так, чтобы она легла курсом по основному течению. Сначала все пошло так, как он задумал.

Но перед самым сливом — пологим, но достаточно скоростным спуском реки под торчащие пиками скалы — он почувствовал сильный удар в дно лодки. Они наткнулась на подводный камень-валун. Лодку развернуло. Он не смог удержать ее носом на струе. А потом лодку бросило на самый острый в гряде камень.

Когда Димичел вынырнул, он понял, что повязку смыло с его головы — белая и длинная лента бинта струилось по воде. И еще он все-таки успел заметить, что Ивана, в таком же оранжевом, как хвост тайменя, спасжилете прибивает к берегу. Конечно, он пожалел, что не застегнул липучками на себе второй спасжилет. Его уносило вниз по течению. Он увидел перед собой лицо Катрин и обрадовался: «Скоро, любимая, мы встретимся!» И совсем последнее, что увидел Димичел, был оранжевый хвост огромного тайменя, всплывшего на границе между порогом и сливом.

Когда Иван выполз на берег — песчаный пляж косы, расположенной сразу за порогом, наверное, ее намыло прошедшим паводком, он услышал шум работающих винтов.

Вертолет Минигула шел с юга.

 

18

Тайм плыл легко и свободно.

Ему удалось достаточно быстро освободиться от той, первой блесны с куском обрезанной лески, застрявшей в челюсти. Ее оторвало вместе с ороговевшей жаберной крышкой, которая досталась ему в наследство и как память о встрече с человеком. Никакого значения для рыбы она уже не имела и боли ему не причинила.

Тайм плыл легко и свободно, проходя вдоль каменных полок, галечных кос и песчаных пляжей. Тайм по-прежнему ничего не боялся, потому что он остался хозяином реки. Подросток, которого прибивало к берегу в оранжевом жилете, теперь никогда не вернется в Большой каньон. Ему теперь здесь нечего делать. Второй — взрослый человек разбился на камнях Большого каньона. Его тело река унесла вниз по течению, и, может быть, люди еще найдут его, чтобы закопать в землю на высокой сопке. Как они это делали уже не раз с теми, кто погибал в пороге Большого каньона. Тайм поднимался по реке все выше и выше, проходя перекаты и огибая длинные и спокойные плесы. Он шел к местам нерестилища. И он возвращался туда лишь потому, что его Тайма ушла на Таймери, и пока она еще не вернулась. Быть в другом месте она просто не могла. Нарушить закон Таймери еще никому не удавалось.

 

19

Иван услышал шум работающих винтов. Вертолет Минигула шел с юга.

Иван очнулся внезапно, словно кто-то невидимый тронул его за плечо. Ему показалось, что песок хрустит у него на зубах. Ну да, он же выполз на песчаную косу за Большим каньоном.

Вертолет сел на косу.

Из вертолета выскочил Минигул. Следом за ним бежала женщина в светлой куртке. Это была Лизи, мать Ивана.

Иван встал и, с трудом волоча ноги, пошел им навстречу.

 

 

 

 

Из Акафиста за единоумершего

 

Икос 3

Верховный апостол Твой в холодную нощь у костра трижды отрекся от Тебя и Ты спасл еси его. Единый ведый человеческого естества немощь, прости и рабу Твоему (имярек) многовидныя отпадения от воли Твоея.

...Иисусе, Судие Всемилостивый, рая сладости сподоби раба Твоего.

 

Кондак 4

Бури жизни миновали, страдания земные окончены, безсильны враги с их злобою, но сильна любовь, избавляющая от вечного мрака и спасающая всех, о ком возносится Тебе дерзновенная песнь: Аллилуиа.

 

Кондак 6

Спит он вечным сном могилы, но душа его не дремлет, чает Тебя, Господи, жаждет Тебя вечного Жениха. Да исполнятся на умершем слова Твои: «Ядый Мою Плоть и пияй Мою Кровь, имать живот вечный». Дай ему ясти от манны сокровенныя и пети у Престола Твоего». Аллилуиа.

 

Икос 6

Смерть разлучила со всеми ближними, стала дальше душа, знаемии сокрушаются, и токмо Ты Един остался близок. Разрушились преграды плоти, и Ты открылся в неприступном величии Божества с ожиданием ответа.

Иисусе, Любовь превыше всякого разумения, помилуй раба Твоего.

 

Кондак 7

Веруем, что недолгой будет разлука наша. Мы хороним тебя, как на ниве зерно, ты произрастешь в иной стране. Да погибнут в могиле плевелы грехов твоих, а дела добрые там просияют, где семена добра приносят нетленные плоды, где души святые поют: Аллилуиа.

 

 

 

 

Разработка сайта Web-студия Zavodd - разработка сайтов в Хабаровске

Яндекс.Метрика