USD
1
Доллар США
73,040 -0,241
EUR
1
Евро
86,618 -0,007
CNY
1
Китайский юань
10,518 -0,022
JPY
100
Японских иен
69,163 -0,143
Дата: 07.08.2020
Источник: ЦБ РФ

200px-Russia 16.svg

--2 2

В гарнизонах и округах

07072020-1Записки военного юриста

Владимир Александрович Гуринович - коренной дальневосточник. Выпускник Благовещенского пехотного училища. С 1954 года служил командиром взвода и командиром роты 254-го полка (г.Бикин) 39-й Тихоокеанской стрелковой дивизии.

После окончания Всесоюзного заочного юридического института работал следователем прокуратуры Белогорского гарнизона,  прокуратуры 5-й армии (г.Уссурийск). За расследование дел особой категории сложности награжден орденом Красной Звезды.

Продолжил службу в должностях заместителя прокурора Белогорского гарнизона, прокурора Благовещенского гарнизона (Амурская область). Был назначен заместителем прокурора Дальневосточного военного округа. С начала сооружения БАМА оказывал помощь командованию 1-го и 35-го железнодорожных корпусов. Отмечен медалью «За строительство Байкало-Амурской магистрали».

Работал заместителем прокурора Группы советских войск в Германии. В этой должности был удостоен почетного звания «Заслуженный юрист РСФСР» и медали за успехи в борьбе с преступностью Генеральной прокуратуры Германской Демократической Республики.

С 1982 года - прокурор Средне-Азиатского военного округа. С 1987 года - прокурор Дальневосточного военного округа.

На всех должностях  осуществлял надзор за охраной государственной границы, уделял внимание борьбе с контрабандистами. Награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».

Принимал участие в освоение целинных и залежных земель, за что отмечен золотым знаком Выставки достижений народного хозяйства СССР.

В 1993 году по выслуге лет уволен в отставку в звании генерал-майора юстиции.

Работал адвокатом. Защищал интересы участников Великой Отечественной войны, ветеранов боевых действий, других военных пенсионеров, а также членов их семей. При его участии были восстановлены права на получение государственных пособий более ста тысячам жителей Хабаровского края, как правило, отставным офицерам,  их близким.

Поощрялся  благодарностями Главной военной прокуратуры и прокуратуры Восточного военного округа за активное участие в правовом воспитании военнослужащих.

*  *  *

Генерал-майор юстиции в отставке В.А. Гуринович рассказывает о своем жизненном пути, службе в Вооруженных Силах, в органах военной прокуратуры. Он вспоминает о сослуживцах, расследовании уголовных дел, защите прав военнослужащих. Актуальны его размышления о совершенствовании правовой системы Российской Федерации.

Книга представляет интерес для всех, кто интересуется историей Отечества, жизнью Вооруженных Сил,  деятельностью военной юстиции.

ЗОЛОТОЙ КЛЮЧ И ЕГО ЖИТЕЛИ

Родился я в 1934 году в поселке Золотой ключ Кербинского района.  В тех местах жили мои родственники по линии матери из села Сороги Слуцкого района Минской области.

Они были раскулачены и высланы из Белоруссии в Котлас. Те самые кулаки, из потомков которых теперь пытаются вырастить фермеров, но не получается.

В бараках Котласа высланные умирали. Неожиданно там объявились представители треста «Приморзолото» Наркомата цветной металлургии СССР. Они отбирали годных к работе мужчин, которых  вместе с женами и детьми посадили в теплушки, повезли в Хабаровск. На баржах по Амуру и Амгуни притащили в поселок Керби, а затем доставили в поселок Бриакан. Это примерно в шестидесяти километрах от районного центра. В Бриакане размещалась контора прииска. К нему примыкали поселки Кербинская дорога, Золотой ключ, Веселая Горка и другие.  В них добывали рассыпное золото.

В Золотом ключе стояло два бревенчатых барака. Они были разгорожены на клетушки, в которых размещали семьи. В бараках был полный интернационал: татары, корейцы, эстонцы, латыши, мордва... Из белорусов - Некрашевичи, Неронские, Хижняки. В Хабаровске у вечного огня на пилонах из черного мрамора можно прочитать фамилии Шамсутовых, Агеевых. Они двадцатилетними ушли на фронт из Золотого ключа. Я помню страдания их родителей, когда пришли похоронки. Сколько слез было и причитаний!..

Моя мать - Анна Федоровна Гуринович. Она была выслана с отцом, матерью, старшим братом. В Золотом ключе вышла замуж. Мой отец по национальности кореец. Фамилия - Ким. Звали его Александром.

В 1937 году началась  депортация корейцев из Приморья и Приамурья. Девятнадцать эшелонов ушло в Среднюю Азию. Отец, мать и я оказались в Аральске.

Прибывшие были обеспечены работой, однако начались аресты. И отца арестовали. Причем, с изъятием всех документов и фотографий. В последующем, когда я разыскивал отца, выяснилось, что список репрессированных советских граждан корейской национальности не составлялся.

От человека, который занимался этим вопросом, я узнал, что в 1937 году, когда Япония напала на Китай, восьмая армия,  сформированная Коммунистической партией Китая, терпела неудачи и отступала.  Для  поддержки восьмой армии были созданы полки из корейцев, высланных в Среднюю Азию. Они перекрывали какой-то переход и держались очень долго.  Сзади был заслон, а впереди был враг. Там они и полегли...

Мать вернулась в Золотой ключ к родным.  Со временем она вышла замуж за Петра Прохоровича Щеркина. Он тоже был из семьи ссыльных: до раскулачивания  жил в Мордовии. В этом браке родилось четверо детей, моих сестер.

Хорошо помню моего деда Федора Петровича  Гуриновича, отца матери. На родине в Белоруссии он растил пшеницу, лен. В Золотом ключе разработал огромный огород. На двадцати с лишним сотках  трудилась вся семья. Выращивали картофель, капусту.  Еще росли лук, морковка, свекла. Дед сажал табак. Для помидоров и огурцов строили теплицы.  Я с малолетства каждую весну собирал камни на огородах. Мы, дети,  были  убеждены, что  камни действительно растут.

Семьи из бараков  постепенно переселялись в построенные своими руками дома. Обзаводились живностью, выпасами, покосами, но хозяйство облагалось громадными налогами. Вырастили картошку - часть ее надо быть сдать. Имеешь корову - сдаешь молоко. Если зарезал свинью или быка, должен сдать их шкуры. И часть мяса...

В войну прииск остановился. Работать  стало некому:  сначала на фронт призвали молодых,  потом пожилых. Но добыча золота не прекратилась. На промывку, к грохотам и бутарам, выходили женщины, старики, подростки.  Особенно тяжело давалось золото зимой. Стояли такие морозы!..

Намытое золото относили в золотоскупку - магазины, в которых взвешенное, исчисляемое граммами золото отоваривали хлебом, крупой, жирами. Для этого были введены боны - листки бумаги, с одной стороны которой было написано, кому они принадлежат.  С другой стороны  указывались рубли и копейки, начисленные за сданное золото.

Благодаря намытому вручную золоту семьи выживали. Хлебные карточки в войну получали,  но на пайку хлеба,  выданного на карточку,  трудно было прожить. А ведь надо было работать - на выемках и ручьях, где не знали выходных, в домашнем хозяйстве.

Выручала тайга, где было много всяких ягод. Брусника, голубица, малина, морошка, клюква. Черная и красная смородина, малина, естественно, дикие. Народ шел за ягодой семьями. За спиной мешок, а в нем корзинка или ведро.

Мы на зиму запасали бочку брусники. Солили бочку груздей. Бочки были деревянные и разные по размеру - на сто, сто пятьдесят, двести литров. В Золотом ключе находились умельцы, которые их делали. Грибов в лесу было не меряно!.. Белые, подосиновики, грузди, волнушки, белянки. Позже, когда возвращался со школы, мать  выставляла на стол, как правило,  картошку и грузди.  А я был не особенно доволен... Сегодня для   меня картошка под грузди - это деликатес.

Рыба тоже была. Но чтобы ее добыть, надо было двигать на Амгунь. А это двадцать пять километров в один конец. Брали шест, бичеву, крючок  и делали приспособление.

Видишь в заводи кету: вот она  переходит по ручейку из одной ямы в другую, бьется, мечет икру... Выдергиваешь ее, отрезаешь голову и хвост, потрошишь. На рогатульку - и домой.

Немножко охотились на водоплавающую птицу. Район имени Полины Осипенко, как север в целом, - своеобразная территория. Неимоверно богатая. И в войну в какой-то мере спасавшая людей.

Довольно-таки просто было с дровами. За ними отправлялись в лес. Там когда-то пилили вековые лиственницы и ели. Остались чурки, комли, пни, которые мы кололи. Из сухих веток собирали шалаши, в них хранили поленья до зимы. Вывозили на санках, обматывая проволокой или веревкой. Санки были разные - большие и небольшие, с веревкой и на палке.

Эти шалаши стояли до зимы в целости-сохранности: желающих воспользоваться приготовленными дровами не находилось. Должен сказать, что замков  в Золотом ключе не было. Дом замыкался на пробой, и в него палочка вставлялось. А ведь в Золотом ключе проживали в основном ссыльные. Это были честные, трудолюбивые, добросовестные люди. Светлая им память!..

Сколько помню себя с мальчишек, для нас радость была в том, что рядом был лес. Как только снег сходил,  и можно было носиться босиком, мы  отправлялись в лес на  поиски прошлогодней брусники. Она была с корочкой, под которой держался чистый сок. Брусники мы наедались!.. От нее наши рты становились красными.

Потихоньку вырастала трава, мимо которой мы тоже не проходили. Не знаю, как она по науке,  а мы ее называли так - курочки и петушки. Росла она как будто букетом небольшого размера. Срывали ее, несли ее домой, там суп варили, жарили на подсолнечном масле. И ранний мокрец ели...

Мы еще в школу не ходили, считать и писать не умели, но различали, где золотоносная порода, а где - пустая. Золотоносная порода бывала голубой и желтой.  Наковыряешь ее в лоток, промоешь, посмотришь, сколько знаков осталось.

Знаки - это золотинки. Они как песок. Когда есть три-четыре знака, надо породу вскрывать и промывать. А чтобы промывать, ставишь  бутару, везешь тачку, укладываешь доски. Кто пятьдесят-шестьдесят тачек вывезет, тот хорошо намоет. А кто пятнадцать двадцать тачек, тот пусть сам на себя обижается. Но всем надо было питаться, всем надо было жить.

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

В первый класс я пошел в 1942 году. Мать сшила сумку на лямке через плечо. В ней  я носил учебники. Расстояние от поселка Золотой ключ, где  мы жили,  до поселка Весенний, в котором находилась неполная средняя школа, составляло немногим более двух километров.

Что запомнилось? Как-то зимой я отправился в школу. Погода была неважная, но когда кончились занятия, пурга поднялась настолько сильная, что не было видно даже на близком расстоянии. Снега выпало больше моего роста. Я где шел, где полз. Между порывами ветра  неожиданно увидел свет. Это был свет керосиновой лампы: электричества у нас не было. Я стал ориентироваться на этот свет.

Дома увидел, что мать плачет. Меня потеряли... Два километра от школы  я одолел примерно за шесть часов. Спасся чудом. Правда, обморозил щеки и уши. Их смазали гусиным жиром.

Директором школы был Михаил Григорьевич Шаврин. Правую руку у него парализовало,  и он писал левой рукой. Молодой, знающий, тактичный, безусловно, воспитатель от Бога. Балуясь, Миша Бандурин толкнул меня, и я разбил оконное стекло. Родителям ничего не сказал. Несколько дней уходил из дома в школу, но там не появлялся. Искал стекло. Достал его где-то Миша. Мы его принесли и поставили.

Родители об этом случае не узнали. Хотя Михаил Григорьевич  был хорошо знаком с нашей семьей: в школе, а потом в педагогическом институте в Хабаровске он учился с моим дядькой Михаилом Гуриновичем.

Математику преподавала Полина Георгиевна Багрина, в замужестве  Башан. Уроки она вела  спокойно. Помню, как у нее родился сын, как она носила его на руках. Сын вырос, стал играть в хоккей с мячом  в хабаровском  СКА. Я бывал на матчах, подходил к нему, передавал  наилучшие пожелания матери. К тому времени Полина Георгиевна  переехала в Хабаровск.

Учителя были очень хорошие, и всей душой старались дать нам знания.  В школе было тепло. Вечером приходили истопники и топили печи. На большой перемене давали чай с сахаром и хлеб с маслом. И это было бесплатно.

Запомнился День Победы. Я учился в третьем классе, и по дороге в школу мне встретился семиклассник Шовкат Шамсутов. Как и я, он жил в поселке Золотой ключ.  Шовкат бежал мне  навстречу. «Сегодня в школе выходной. Возвращайся домой! - сказал он. - Сегодня День Победы!..»

В поселке люди обнимались и плакали. Почти в каждой семье были погибшие. День Победы, как в песне поется, - это радость со слезами на глазах. Похоронки приходили и позже. Некоторые погибли восьмого и девятого мая. Слез было не меряно, особенно у пожилых людей. Они оплакивали своих внуков.

В детстве я мечтал стать врачом. Скорей всего, потому, что видел страдания людей, и мне очень хотелось им помочь. В больнице, которая находилась в поселке Главный стан, в десяти километрах   от нашего поселка, я бывал нечасто. Кроме кратковременных простудных заболеваний, у меня не находили чего-то серьезного.

Запомнился пароход «Комиссар», который перевозил пассажиров по Амгуни от села Полины Осипенко до Николаевска-на-Амуре за два-три дня. Он полностью соответствовал словам из песни: у него колесо сзади и ужасно тихий ход.

Топливом служили дрова. Когда они заканчивались, пароход становился у берега, команде и пассажирам раздавали пилы и топоры. Запасы топлива восполнялись, и пароход продолжал путь.

После окончания семилетки мать и отчим решали, что мне делать дальше. Отчим предлагал отправить  в какое-нибудь ремесленное училище  Николаевска, Комсомольска, Хабаровска. Большинство кончивших семилетку уезжали, появляясь на каникулах в форменной одежде с ремнем, на пряжке которого было выбито  буквы «РУ».

Мать настояла на продолжении учебы в школе.  Но я понял, что мечта о медицинском институте вряд ли осуществится. У родителей не было средств, чтобы меня содержать. В семье подрастали четыре дочери, их надо было кормить, одевать, обувать. Были дни, когда я не ходил в школу. Не потому, что болел, а потому, что нечего было обуть. Ботинки и туфли в магазине были, но не было денег, чтобы их купить.

Средняя школа располагалась в поселке Веселая горка. Это в семи километрах от нашего поселка. Дождь, ветер, распутица на дороге, а мы спешим в школу. Зимой морозы переваливали за пятьдесят градусов, и  мы, парни и девчата, добирались до школы почти бегом, чтобы не замерзнуть. Ни пальто, ни шуб не было. Все носили телогрейки. Парни опускали клапана, девчата закутывались платками.

Все учились  хорошо и поступили в институты, хотя жизнь сложилась по-разному. Валентин Шаробавин закончил ХабИИЖТ, но работал не на железной дороге, а во внешней разведке КГБ. Тридцать лет прожил на Ближнем Востоке. Иран, Афганистан, Ливия, Ирак... Рассказывал, что однажды едва унес ноги из Ливана, где ему грозила смерть.

Борис Дорогой окончил училище и академию авиационного профиля. Работал военпредом на заводе «Прогресс» в Арсеньеве, принимал  «Черную акулу».  С головой был парень!..

Во Владивостоке окончили высшее мореходное училище Валентин Трубский и Владимир Подошведов. В Горьком обосновался Николай Зражевский. Его двоюродный брат был министром промышленности и транспорта края, когда губернатором Хабаровского края избирали Виктора Ишаева.

Недавно с 8 Марта я поздравлял одноклассницу Веру Васильевну Липнягову. Она окончила педагогический институт, жила и трудилась в Комсомольске. Была классным руководителем в классе, в котором учился Вячеслав Шпорт,  будущий губернатор, сменивший Виктора Ишаева. Сейчас  воспитывает правнуков.

Десятый класс я окончил в 1952 году. До сих пор помню всех учителей Веселогорской средней школы, которые учили меня. Директор  школы был Николай Григорьевич Зинченко. Он организовал школьное радио, а меня определил диктором.

Русский язык и литературу преподавала Полина Савельевна Дюбина. Дом ее родителей стоял рядом с нашим домом. Она хорошо знала мою мать, которая занималась моим воспитанием. Правда, не при помощи палки или веревки, а когда руганью, когда слезами.

В аттестате по литературе у меня «отлично». По русскому языку - три балла, на большее я не дотягивал, писал с ошибками. Полина Савельевна кропотливо выправляла мой подчерк и натаскивала меня по грамматике. Ее муж преподавал математику. На выпускном экзамене я быстро решил задачу в черновике, и он, проходя мимо парты, взглянул в черновик и кивнул мне. Я его понял: переписал задачу в чистовик, сдал его, отправился домой. Прихожу утром и вижу: у меня отличная оценка.

Историка Михаила Евгеньевича Добротворского мы воспринимали как живую историю. Это был пожилой мужчина небольшого роста. При этом модно одетый: костюм-тройку дополняли часы на цепочке. «Я всегда творил только добро», - говорил он.

Михаил Евгеньевич  был ссыльным и учил еще моего дядьку. «Племянник Михаила Гуриновича, к доске!», - так обращался он ко мне, заходя в класс с  указкой.

Мы знали, что учитель истории - сын священника. После занятий  Михаил Евгеньевич рассказывал ученикам, которым  доверял,  как его после ареста везли на барже в Николаевск в областное управление НКВД.

- Нам выдавали в сутки по два стакана воды, - уточнял он, имея в виду себя и своего товарища по несчастью. - Я свои два стакана выпивал. А он выпивал один стакан, а водой из второго стакана протирал ноги, объясняя, что так воспитан. С детства его приучали мыть ноги перед сном...

Судя по тому, что Добротворского освободили, в областном управлении НКВД не удалось доказать его вину. Видимо, он держался стойко и не оговорил себя.

Этот своеобразный человек оказал серьезное внимание на мое мировоззрение. Должен сказать, что он посвящал нас в свои злоключения в те годы, когда еще был жив Сталин.

На выпускные экзамены в нашу школу прибыл представитель районо. Это был мужчина в военной форме без погон. Еще он играл на пианино, которое стояло в школе. Я рассказал ему о себе, и он посоветовал поступать в военное училище.

В райвоенкомат  мы отправились втроем. Борису Дорогому было предложено Иркутское авиационно-техническое училище. Николаю Иванову - Хабаровское артиллерийское училище. Мне - Благовещенское пехотное училище.

БУДУЩИЕ ОФИЦЕРЫ

В Благовещенское пехотное училище я приехал летом 1952 года в числе первых. Прошел медкомиссию, сдал вступительные экзамены.

Училище - это старинные здания штаба  и казарм на берегу Амура в центре города. Они были построены для Амурского казачьего войска. В штабном корпусе размещалась санчасть училища.

Меня определили в первую роту, командиром которой был майор Колениченко.  Рота считалась большой: в ней состояло в пределах ста человек. У Колиниченко была своеобразная методика подхода к людям. Майор  выстраивал роту в проходе казармы, указывал на недостатки нашего поведения.

- Я изучил ваши личные дела. Никто из вас на фронте не был. Но вы не умеете говорить обычным языком. Откуда набрались  нецензурщины? - стыдил  он нас. - Вы - будущие офицеры. И должны обладать культурой поведения!..

Надо сказать, его речь произвела на нас впечатление. Если на первом году обучения я был курсантом, то на втором году - сержантом, командиром курсантского отделения. В нем состояло пять человек. Это Чернышев, Герасимов, Безрученко, еще двое, чьи фамилии не отложились в памяти. Сержанты, командиры отделений,  назначались дежурными по роте. Меня Колениченко всегда ставил дежурным по роте в праздники. Вызывал в канцелярию и инструктировал персонально.

- Как бы мы не воспитывали их, не предупреждали, не наказывали, они выпьют немного, -  говорил он, имея виду курсантов, получивших увольнительную. - Ты тактично уложи каждого. И никуда не докладывай, никого не вызывай, а то наживем неприятностей. Докладывать буду я!..

С синим носом явился  Коля Найдин.  Помогли ему лечь, но шапку не сняли. Дежурный по училищу, обходя  казарму, поинтересовался: почему курсант отдыхает в шапке? Я отвечал: дескать, вернувшийся из увольнения сообщил, что замерз, что на улице холодно было.

К счастью, дежурный по училищу не придал значения этому эпизоду. Когда он вышел из казармы,  я снял шапку. Коля даже не пошевелился.

Начальником училища был генерал-майор Павлов. Позднее с его сыном я служил в одном полку. Генерал-майор Мальчевский, сменивший Павлова, был нетерпим к тем, кто выпивал. Он приезжал к двенадцати ночи и встречал из увольнения. Если был запах спиртного, виновный тут же получал взыскание.

С сержанта, командира соседнего взвода, он срезал погоны, достав из кармана  перочинный нож. Утром я удивился: почему мой друг Толя Капустянский в курсантских, а не в сержантских  погонах?.. Толя не скрывал: выпил в увольнении, за что был наказан генералом. Позже  Мальчевский был переведен в штаб  Дальневосточного военного округа и, если  не ошибаюсь, отвечал за учебные заведения.

Ребята в училище были хорошие. Некоторые успели окончить техникумы, поработать. Но были и пьющие. Учились они неплохо, после выпуска отправились к месту службы. Но от выпивки не избавились, и в армии не задержались.

Командиром взвода был Гоман, выпускник нашего училища,  прослуживший год в полку. Жизнь меня свела с ним еще раз. Я был следователем прокуратуры 5-й армии, расследовал уголовное дело о хищении продовольствия, в котором был замешан завскладом полка морской пехоты. Полк дислоцировался в Славянке, я приехал туда,  дежурный по полку сообщил, что обязанности командира исполняет начальник штаба.

Я обязан был по прибытию представиться. Захожу в кабинет начальника штаба  - и вижу Петра Петровича Гомана, бывшего командира моего взвода в училище. Конечно, мы оба были рады неожиданной встрече...

Я изъял документы, провел следственные действия,  и мы с Петром Петровичем тепло попрощались. Позже командир полка Саватеев сообщил мне, что Гоман направлен на Черноморский флот. Там он командовал морской пехотой флота.

Меня избрали секретарем комсомольской организации роты, после чего секретарь комсомольской организации батальона посвятил меня в нюансы взаимоотношений партии и комсомола. В общем,  я должен был стать кандидатом в члены КПСС,  чтобы осуществлять партийное руководство комсомольской организацией.

Рекомендации мне давали комсомольская организация батальона, командир взвода Гоман и командир роты Колиниченко. Правда,  против моего приема кандидатом члены партии выступил командир батальона Шкидченко. Смысл его выступления на партийном собрании сводился к тому, что у меня мать и отец были раскулачены и высланы.  Следовательно, я сам едва ли не классовый враг.

Шел 1953 год,  Сталин еще был жив. «Если мы взялись готовить из него офицера, то мы должны ему доверять!» - подытожил на партийном собрании  командир роты Колиниченко.

Должен сказать, что  командир батальона подполковник Шкидченко относился ко мне без предвзятости. Во время войны в Афганистане он командовал дивизией и погиб, попав в плен к душманам. В Благовещенском пехотном училище он запомнился тем, что имел привычку отправлять курсантов перед увольнением на перекладину или брусья. Крутнулся - получай увольнительную!

Когда я перешел на второй курс, училище перевели на трехгодичное обучение. Нас разделили: половина курсантов, включая меня, попала в двухгодичный выпуск. Другая половина - в трехгодичный. Но  мы хорошо знали друг друга, и сохранили хорошие отношения на всю жизнь.

На занятиях по огневой подготовке пятизарядные карабины и ППШ, с которыми мы принимали присягу,  заменялись СКС и автоматами Калашникова. Секретным было не только оружие, но и патроны. Получил я четыреста патронов на роту -

должен сдать четыреста гильз.

Мы придумали обод с наволочкой. Один стреляет - другой стоит с наволочкой и ловит гильзы.  Если промазал, то гильза улетела в снег. Что делать?

Искать эту гильзу. Мы собирали снег в ведра, разводили костры, топили снег. Очень строго было. Когда не предъявляли все гильзы, об этом докладывалось на самый верх.

За мной был закреплен СКС. Я из него сдавал экзамены и отстрелялся на «отлично». Нас учили  тому, что необходимо на войне. Огневая подготовка, тактическая и, конечно, марксистско-ленинская. Как научить солдата стрелять, как оказать ему первую помощь, как организовать строевую и физическую подготовку. Все было направлено на то, чтобы ты прибыл в полк и сразу приступил к работе.

Для прохождения месячной практики я был направлен  в стрелковую дивизию, которая дислоцировалась в Хабаровске в Волочаевском городке. Оттуда добирался на Осиновую Речку в летние лагеря полка,  которым командовал Петров, будущий маршал Советского Союза.  Меня назначили командиром отделения, сформированного  из выпускников ХабИИЖТа. Среди них был парень двухметрового роста - Георгий Поддубный. С Жорой мы по-дружески встречались позднее, когда он работал в  управлении Дальневосточной железной дороги.

Сводила судьба и с Василием Иванович Петровым, пока он служил на Дальнем Востоке.  Он  знал меня в лицо, и когда встречал, протягивал руку и спрашивал: «Как дела?..»

Благовещенское пехотное училище я закончил в 1954 году по высшему разряду. У меня не было ни одной «четверки» - только «пятерки». Командир роты майор Колениченко  на прощание обнял меня. Мы разъезжались в войска...

ШЕСТАЯ РОТА

После окончания Благовещенского пехотного училища я получил назначение в 254-й полк 39-й Тихоокеанской стрелковой дивизии. Полк дислоцировался в Бикине. Меня определили командиром взвода 6-й роты, которая  в составе сводного батальона вела лесозаготовки в поселке Лондоко Еврейской автономной области.  Туда я был командирован в день прибытия в полк,  даже не побывав в его казармах.

Заготовка древесины велась поперечными пилами. Очищенные от сучков стволы длиной от семи метров и больше, как было заявлено, отправлялись в Китайскую народную республику. Дневная норма с расчетом на двух солдат  - одиннадцать стволов.

Стояла глубокая осень. Сводный батальон размещался в палатках. Обогревались они печами. Предстояло оборудовать землянки, для чего получили оконные и дверные блоки. Поскольку досок не было, раскалывали на две части бревна, используя эти половинки для устройства стен, потолка, пола.

Мой взвод оборудовал двухъярусные нары. Взвод Михаила Виниченко, с которым мы вместе выпускались из училища, - одноярусные. Взвода были большие - по тридцать человек.

Некоторые подчиненные оказались старше меня, командира взвода. Срочная служба тогда составляла три года, а училище я окончил  двухгодичное. К тому же это были солдаты, призванные после амнистии 1953 года, прошедшие колонии для несовершеннолетних преступников.

Эта была публика, которая потребляла все, что валило с ног. Из одеколона  делали похлебку: опорожняли в миску флаконы, крошили хлеб. Потом ели, дурели, и начинались драки с поножовщиной.

Служил у меня во взводе Толстопятов. С тринадцати лет он болтался по колониям.  Временами бывал нормальным, работал. Временами напивался до поросячьего визга. Его нужно было связывать, убирать за ним, выставлять охрану. Два года прослужил Толстопятов в моем взводе. После увольнения вернулся в Ростов-на-Дону, организовал банду и был расстрелян.

Лесозаготовки не отменяли политзанятий. Много приходилось беседовать с солдатами. Тот же Толстопятов рассказывал о своем младшем брате, который учился, вел себя нормально.  Я прилагал усилия, чтобы привести в чувство таких, как Толстопятов.  Были во взводе и хорошие ребята.

В сводном батальоне  служили  опытные офицеры.  До командирования на лесозаготовки один был начпродом, другой - командиром взвода, третий - командиром роты. У них было чему поучиться мне и Виниченко. Вместе мы укрепляли дисциплину, улучшали быт, выполняли план.

В начальный период службы я убедился, как важно офицеру, командиру взвода, иметь замкомзвода, сержанта, на которого можно положиться. Своего первого замкомвзвода я запомнил на всю жизнь. Это был сержант Мезенцев. Он знал обстановку во взводе, кто мутит воду, на кого можно положиться. Мы вдвоем решали, что  нам предпринять, кого приструнить, кого поощрить. Сам Мезенцев был дисциплинирован, подтянут в строевом отношении.

Сержантский состав готовился в полковой школе. Командиры взводов присматривались к пополнению и лучших направляли в полковую школу. Там была хорошая строевая и физическая подготовка. Изучались уставы. Во всяком случае обязанности солдата знали  наизусть. Начальником полковой школы был подполковник Куринов, без преувеличения, ходячая солдатская наука.

Пройдя обучение и став сержантом, выпускник полковой школы, как правило, возвращался в ту роту,  откуда его направляли. Это предопределяло взаимоотношения комвзвода и замкомвзвода, офицера и сержанта, которые были тесными, исключали недопонимание. Но когда дивизию из стрелковой перевели в мотострелковую, последовало решение упразднить полковые школы,  сержантский состав готовить на дивизионном уровне. Это объяснялось возросшей технической вооруженностью. Но были и очевидные утраты...

После годичной службы на лесозаготовках в Лондоко тем же самым мне довелось заниматься в Оборском леспромхозе. Когда возвратился в Бикин в полк,  состав взвода поменялся. Старослужащие уволились, их сменило пополнение, не обремененное криминальным прошлым. К тому времени я подружился с командиром роты капитаном Евгением Штыкановым, и мы  решили сделать шестую роту лучшей в полку. Наши успехи в боевой подготовке подкрепил строевой смотр, на котором присутствовал первый заместитель командующего Дальневосточным военным округом генерал-полковник Шатилов.

Вначале полк  проследовал торжественным маршем в полном составе. Потом каждая рота проходила с песней.  Мы взяли песню «Скажи-ка, дядя, ведь недаром...».  Словом, «Бородино».  Пригласили полкового дирижера, чтобы он разложил песню на два голоса. Долго репетировали и тренировались. А когда рота прошагала  по плацу с этой песней,  Шатилов спустился с трибуны, подошел к нам и объявил благодарность. Мы видели, что он растроган,  и это добавляло нам радости.

Командир роты Штыканов тоже окончил Благовещенское пехотное училище. Правда, учеба в школе у него не сложилась. Помог дядя, который всеми  правдами и неправдами утроил Женю в училище. Пробелы в знаниях он ощущал, когда учился и когда служил. Но был порядочным человеком, и это окружающие особо ценили.

С генерал-полковником Шатиловым я встречался еще раз. Но не  в полку в Бикине,  а в полусотне километров от него на станции  Розенгартовка, куда меня направили командовать ротой военных строителей. Они были переведены с Курил, когда унесло в океан баржу с четырьмя их сослуживцами. Кто-то из принимавших решение о переводе частей на материк обещал солдатам досрочное увольнение, но когда их отправили на строительство дисбата в сихотэ-алиньской тайге, они  заявили о неповиновении.

Мы, офицеры, направленные в роту из 254-го полка, пытались сгладить ситуацию. Тем более что с подобным  контингентом  имели дело в Лондоко, хотя там не строили, а валили лес.  Естественно,  мы докладывали наверх. Для разбирательства к нам прибыл первый заместитель командующего округом Шатилов. Мы рассадили солдат на открытой площадке, и генерал-полковник стал рассказывать о взятии  рейхстага дивизией, которой он командовал.  Его слушали не без интереса.

- Вы что панику подняли? - сказал Шатилов, когда солдаты разошлись. - Солдаты в командовании души не чают. Хорошие солдаты!..

Он уехал, и хваленые им военные строители разбежалась.

Я получил звание капитана и, как другие офицеры моего возраста, задумался об учебе в академии. Решил поступать в академию тыла и транспорта.

- Володя, зачем тебе эта академия? Ты же - строевой офицер, - услышал я от командира полка полковника Утросина. - Не хочу чинить тебе препятствий. Но зачем тебе этот тыл? Мешки считать?..

В общем, командир полка меня разубедил. В штабе дивизии в Хабаровске, куда меня командировали по службе,  я встретил офицера, который поступал в Всесоюзный заочный юридический институт (ВЮЗИ). Свободное время у меня было, и я проехал с ним в хабаровский филиал ВЮЗИ. Там познакомился с Кондратенко, директором филиала, и мы друг другу сразу понравились. Характеристику,  заключение медицинской комиссии, другие документы я собрал в Бикине за день, но выяснилось, что требуется разрешение командования округом. А вступительные экзамены вот-вот начнутся.

- Хоть какое-нибудь разрешение  раздобудь! - бросил в сердцах Кондратенко.

Начальник строевого отделения Виговский, который отправлял  меня в Лондоко в день прибытия в полк после училища, отпечатал разрешение и заверил его печатью. Как показали экзамены, за восемь лет службы я не растерял знаний школьной программы.

ЦЕЛИНА

С весны 1961 года Дальневосточный военный округ формировал оперативную группу на  уборку урожая. Она включала в себя два целинных батальона. Один из них комплектовался  39-й Тихоокеанской стрелковой дивизией. Управление этого батальона создавалось из офицеров 254-го полка, в котором я служил.

В составе батальона были роты  разных дивизий, в том числе  98-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Если иметь в виду географию, то были не только хабаровчане и приморцы, но и сахалинцы. Я отправился на уборку урожая как секретарь комитета комсомола батальона. Хотя в нем имелся замполит, меня избрали секретарем партбюро. Командиром батальона был назначен подполковник Клетный, заместитель командира 254-го полка по тылу.

Каждая рота следовала отдельным эшелоном и насчитывала порядка ста бортовых автомобилей «ЗИЛ» и «ГАЗ». Их устанавливали на платформах елочкой. Начальником оперативной группы был полковник Табакин, заместитель командира 39-й Тихоокеанской стрелковой дивизии. Это был толковый офицер. У него многому можно было поучиться. Он умел  выступить, коротко и ясно поставить задачи, потребовать их выполнения. Позднее Табакин командовал Благовещенским танковым училищем.

В июле оперативная группа вылетела в северную часть Казахской ССР и по согласованию с местным руководством определила места дислокации рот. Как правило, это были целинные совхозы. Роты считались отдельными: они имели самостоятельное обеспечение, в том числе взвода обслуживания и ремонта техники. Такая рота  останавливалась  в любом месте и без промедления приступала к работе.

Мы встретили множество студентов. В основном это были студенты из Киева. На  токах они перелопачивали зерно.  Не простаивали и транспортеры. Огромные кучи зерна на глазах перемещались. Когда начинался дождь, они накрывались брезентом. За совхозными поселками до самого горизонта простирались поля. Куда не глянешь, кругом пшеница. Как  море...

Размещались поротно. Где ставили палатки, где занимали сборно-щитовые дома. Сразу огораживали проволокой автопарк и выставляли охрану. С директорами совхозов договаривались о питании,  подвозе воды для личного состава и  машин. Нам давали мясо, молоко, овощи, картофель. Конечно, мы рассчитывались, в каждой роте был свой начфин. Правда, за овощами и картошкой нас отправляли на поля. Срывали и выкапывали сами, привозили на кухню, сколько надо.

На полях в паре с комбайнами двигались наши «ГАЗ-51» и «ГАЗ-63». Обмолоченное зерно из бункера комбайна ссыпалось в борт  автомобиля.  После заполнения кузова загрузки водитель следовал на  ток или элеватор.

Плечо доставки на элеватор в один конец - от ста пятидесяти до двухсот километров. Это пять-шесть часов хода по тридцатиградусной жаре. Почти столько же времени стояли в очереди у элеватора, дожидаясь разгрузки. Солдаты от нечего делать  приноравливались спать. Чтобы они голодными не оставались,  мы направляли к элеваторам полевые кухни. Совхозные и районные руководители от нас не скрывали: мощностей для приемки не хватало,  каждый год в уборочную у элеваторов возникали очереди.

Работа шла день и ночь. Колонны машин двигались по пыльным дорогам, и когда задувал ветер, пыли поднималось столько, что встречный поток автомобилей разглядеть было невозможно. Случались столкновения, хотя нашей оперативной группе  никого хоронить не пришлось.

Своеобразный момент: если останавливалась машина, груженная зерном, на нее не обращали внимания. Бывало, что водитель настолько устал, что сворачивал на обочину, чтобы поспать  час-полтора. Или какая-нибудь поломка выгоняла его из кабины, вынуждала  искать «Сельхозтехнику» или совхозные мастерские. В любом случае машина пребывали в целости-сохранности. Когда же она торчала вверх колесами, попав в кювет, тут же появлялись люди, снимавшие все, что можно было снять. Сам  видел мужика, который свинчивал гайки с болтов и складывал в мешочек. Я спросил, для чего они ему. «В хозяйстве пригодится», - ответил он.

Как-то взгляд остановился на легковушке знакомого директора совхоза.  Он спал, прикорнув на баранке. Вообще по внешнему виду целинных поселков было видно, где какой директор. Если улицы застраивались ровно, то директор  толковый. В этих поселках, которые продолжали строиться, до бань очередь  не дошла. Поэтому возникали трудности с помывкой личного состава. Не будешь же возить людей в Аркалык - главный город той части республики, где базировалась наша опергруппа!.. В батальонах были душевые машины, которые грели воду, подавали ее в души, оборудуемые в палатках.  Но быстрей и проще было помыться из ведра...

Грешно признаваться, что нас кусали блохи. Мы подкладывали под простынями полынь: блохи полынь не переносили. В целом обстановка была здоровая. Не было разговоров: зачем целина, для чего здесь войска. Все понимали: целина нужна, потому что нужен хлеб. Кстати, хлеб на целине выпекался отличный. Возьмешь булку - и душа радуется!

Если перевернулся «ГАЗ», зерно не оставляли на земле. Для того, чтобы оно по дороге на ток или элеватор не сыпалось из кузова, водителям выдавали полоски брезента, и углы кузова обивались. В обстановке напряженной работы преступлений против порядка подчиненности, как и неуставных, не наблюдалось.  Как говорят в народе, некогда дурью маяться. Возвратившись в роту, солдат ставил машину, заправлял топливом и водой, проверял. Утром  в кабину - и поехал.

Когда урожай был собран, мы сосредоточились на перевозках зерна с токов на элеваторы. Этим же занимались водители, командированные в целинные совхозы с казахстанских автокомбинатов. Они были на хозрасчете, и я не раз слышал, как они добивались нашей отправки, обещая без нас завершить доставку зерна на элеваторы. «Мы приехали не балду гонять, а зарабатывать!» -  на повышенных тонах объясняли они в диспетчерских и приемных.

В октябре нас отправили, но не домой, а в Одесскую область. Там роты занимались в принципе тем же. Доставляли зерно на элеваторы и комбикормовые заводы,  свеклу - на сахарные заводы. Расстояния были меньше,  но дороги - не лучше.

С непривычки нас, дальневосточников, поражало обилие винограда, яблок, груш. Нам разрешалось в садах колхозов и совхозов рвать и есть сколько душе угодно, и мы этому были рады. Нашелся мужичок, который советовал офицерам, какие сорта яблок отправлять домой с гарантией, что не сгниют по дороге. Больше того, взялся изготавливать почтовые ящики с вентиляцией. А когда мы  расплатились с ним за эти ящики, принес ведро вина в подарок. Как оказалось, он хранил вино в огромных бочках в домашнем погребе. При всем богатстве природных условий одесские коровы ходили со впалыми боками в отличие от упитанных казахстанских коров.

Перед отправкой нам позволили часть автопарка списать, чему в принимавших  хозяйствах были очень рады. Возвращались, как и ехали на целину, в вагонах-теплушках. В вагоне стояло по две печки, на станциях нас снабжали дровами, и через две недели мы были дома.

Вернувшись с целины в полк, я женился на коренной жительнице Бикина Людмиле Стаценко. Он работала завучем в школе рядом с полком. Так получилось, что трое однополчан перестали быть холостяками, взяв в жены трех подруг. В предстоящем году в ноябре мы с Людмилой Андреевной будем отмечать 60-летие нашей свадьбы.

ПЕРЕМЕНА СЛУЖБЫ

В 1959 году я поступил во Всесоюзный юридический заочный институт (ВЮЗИ). Два раза в год приезжал на сессии в хабаровский филиал ВЮЗИ. Экзамены, билеты - ничего необычного.

Печально известные процессы конца 30-х и начала 50-х годов унесли много юристов. Да еще война... Возник некомплект кадров в судах, прокуратурах. Для  его ликвидации  были открыты двухгодичные юридические школы. Но они не давали высшего образования. Всесоюзный юридический заочный институт, филиалы которого были созданы по всей стране, призван был восполнить этот пробел - помочь людям, имевшим опыт работы, приобрести высшее образование.

И преподаватели у нас были, в основном, практики. Гражданское право вел председатель коллегии по гражданским делам Хабаровского краевого суда Эдельман. Он приводил убедительные примеры, как проигрывались процессы, когда доказательная база имелась, но хромало умение отстаивать свои права. Ведь в гражданском производстве каждая сторона должна доказать те обстоятельства, на которые она ссылается. Если этого не происходит, то очевидно незнание законов, низкий профессиональный уровень.

Интересными лекциями запомнился кандидат юридических наук Волженко. Он ходил по аудитории и беседовал с нами,  а не читал заготовленный текст. Мы, студенты-заочники, понимали: нам надо не только сдать экзамен или получить зачет,  но и душой проникнуться знаниями права. Если, конечно, хотим быть настоящими юристами.

Я продолжал службу в должности командира  роты 254-го полка. Правда, мне стали чаще поручать дознания и расследования. Как известно, был приказ министра обороны, по которому командир полка имел право вменить в обязанность любому офицеру дознание и расследование. Среди того неблагополучия, с которым разбирался я, превалировали несчастные случаи. Они происходили как на полигонах, так и на хозяйственной работе. Преступлений против порядка подчиненности, на почве неуставных  взаимоотношений, не припомню.

В 1961 году для подготовки к параду  в числе офицеров полка  я был командирован в Хабаровск. Как-то мы оказались на улице Серышева, и сослуживец, тоже заочник ВЮЗИ, обратил внимание на вывеску  прокуратуры Дальневосточного военного округа. «Зайдем?» - спросил он меня.

Нас провели к начальнику отдела кадров подполковнику Толкачеву. Побеседовав, Николай Николаевич попросил нас представить служебные характеристики. Сам же истребовал в дивизии личные дела. Потом вызвал нас официально. «Ребята, вы нам подходите,  - услышали мы от Николая Николаевича. - Пишите рапорты на перевод. Будем брать вас к себе. А пока - на стажировку...»

Я проходил стажировку в прокуратуре Хабаровского гарнизона. В сферу ее надзорной деятельности входили  воинские части, дислоцированные не только в краевом центре и примыкающем районе, но и в Бикине, Вяземском, имени Лазо районах, а также в Еврейской автономной области. Прокурором Хабаровского гарнизона был Сергей Яковлевич Стыров. Работы было много: следователи вели по восемь-десять дел.

Необычное расследование вел старший следователь Баринов. Он поручил мне часть допросов и осмотров. Уголовное дело было возбуждено против офицера 11-й армии ПВО, который обвинялся в кражах личного имущества. Он воровал даже у сослуживцев: приходил в гости,  без спроса брал что-нибудь и уносил.

Это был семейный человек, а главное - обеспеченный. При обыске в квартире мы обнаружили вещи, явно не покупные, а поношенные. В том числе туфельку, которую жена одного офицера потеряла, когда плясала. Поскольку мероприятие с танцами было зимой,  домой она вернулась в зимней обуви, и об утрате почти забыла. Вопрос напрашивался сам: зачем красть одну-единственную туфлю, ведь ее не продашь?

Была проведена психиатрическая экспертиза, и она подтвердила вменяемость офицера. Он был осужден на незначительный срок, но жизнь себе поломал.

Летом 1963 года моя стажировка закончилась, и я был направлен в прокуратуру Белогорского гарнизона. Тогда в Белогорске и окрестностях дислоцировалась 98-я гвардейская воздушно-десантная дивизия. «Нам, парашютистам, привольно на небе чистом./Легки ребята на подъем,/Задирам мы совет даем:/Шутить не следует с огнем!..» - распевали десантники, шагая строем по улицам города. Командовал дивизией гвардии генерал-майор Сухоруков.

Дивизия была образцовой. Гарнизонная прокуратура в основном занималась военно-строительными отрядами. Их у нас на обслуживании было двенадцать,  в том числе четыре - в Белогорске. Они строили казармы,  дома офицерского состава, другие объекты. Если в воздушно-десантные войска был отбор, то в военно-строительные отряды призывали всех, в том числе ранее судимых. Это были очень тяжелые войска!

Организацией воспитания личного состава  военно-строительных отрядов занимались территориальные политотделы. По штату политотделы были небольшие, но они вели колоссальную работу. Таких мероприятий, которые организовывались в военно-строительных отрядах, в том числе с привлечением прокуратуры, не проводилось в других войсках, чему я сам свидетель. «Вы должны бороться с преступностью не только топором, - высказывали нам офицеры территориального политотдела. - Вы должны вести разъяснительную работу для предупреждения преступлений!..» Это были политработники с большой буквы,  я относился к ним с уважением. И должен сказать: мировоззрение нерадивых солдат действительно менялось. Я встречал таких солдат, беседовал с ними.

Запомнился прием по личным вопросам, который  проводило командование части, политотдел, прокуратура. Это было вечернее время, когда солдаты вернулись с работы в часть. Я принял всех записавшихся, после чего зашел в кабинет командира части подполковника Громова, чтобы сообщить о поднятых проблемах и мерах, которые следует предпринять для их решения. Наш разговор прервал стук в дверь.

- Товарищ подполковник, разрешите обратиться, - сказал вошедший в кабинет солдат.

Он просил разрешить снять деньги с лицевого счета и перечислить их матери. Надо сказать, что труд солдат военно-строительных отрядов частично оплачивался. Правда, вычитывались расходы на питание, обмундирование и т.п. Оставшиеся деньги перечислялись на лицевой счет, пользоваться которым до увольнения в запас можно было с дозволения командования.

- Я напомню тебе, что ты уже снимал деньги. И напоил пол-роты, - ответил Громов.

- Было, - согласился солдат. - Я раскаялся, вы меня наказали. И я больше такого не допускал...

- Правильно, ты больше роту не поил. Но когда мы тебе вторично позволили отправить деньги, ты перевел матери не всю сумму. И нажрался до такой степени, что мы тебя еле отходили.

- Это тетка продавала некачественный самогон. Я отравился, - объяснил солдат.

- Переводов не будет! - сказал, как отрезал, командир части. И добавил: - Выйди вон, подпевало Мао-Цзэдуна!

Как говорится, и смех, и грех. Я поддержал Громова в том, что касалось его решительности в пресечении пьянства подчиненных. Однако заметил, что Мао-Цзэдун, выступавший с нападками на Советский Союз, не имеет отношения к существу дела.

Вообще-то воинственная риторика руководителя КНР не оставалась без внимания. На Дальний Восток передислоцировались соединения  из других военных округов СССР, а также из стран Варшавского договора. Причем, при выгрузке техники не обходилось без ЧП.  Их расследованием занимались работники военной прокуратуры.

В прокуратуре Белогорского гарнизона, где я начал службу в должности следователя, работали люди с большим опытом. И я у них, конечно, учился.  По несколько раз в день обращался, советуясь то по одному делу, то по другому... Запомнился Павел Трофимович Жирный, участник Великой Отечественной войны. Первый бой он принял на Курской дуге. Командовал взводом,  батареей. После войны окончил юридический институт, призвался на службу снова, на этот раз в военную прокуратуру. Я пришел в прокуратуру Белогорского гарнизона, когда он работал старшим следователем.

Примерно за год  я постиг методику расследования некоторых преступлений. Однако ни тогда, в Белогорском гарнизоне, ни в дальнейшем, работая в прокуратурах военных округов,  я  не считал себя большим профессионалом.  И сейчас не считаю. При этом убежден, что человек, который занимается юриспруденцией, должен постоянно совершенствоваться. И этому совершенству нет предела...

Через три года работы я был признан лучшим следователем Дальневосточного военного округа. Участвовал в сборах, проводимых Главной военной прокуратурой, где мы обменивались опытом, где нас поощрили.

За следственную работу меня наградили орденом Красной Звезды. Но это произошло позже, когда я был назначен с повышением на другую должность.

СЛЕДОВАТЕЛЬ И ЕГО РАБОТА

Следователь - далеко не последняя и очень важная фигура, потому что он на переднем крае борьбы с преступностью. Как поется в песне, «Нас водила молодость/В сабельный поход,/Нас бросала молодость/ На кронштадский лед...» Следователь идет в сабельный поход с преступностью, следователь ложится на кронштадский лед, раскрывая преступление.

Он впереди, лицом  к лицу с преступностью всех видов - общеуголовной, воровством, к каким бы видам оно не относилось. Самое главное - неотвратимость наказания. «Вор должен сидеть в тюрьме» - говорил Глеб Жеглов, герой фильма «Место встречи изменить нельзя».  Правильно говорил!.. Может, виновный в совершении преступления не будет долго сидеть в тюрьме,  получит условно-досрочное освобождение, но при этом ощутит неизбежность  возмездия. Когда человек сознает, что наказание неминуемо, это удерживает его от преступления.

Работа следователя связана с судьбами людей. Если мы привлекаем солдата, за ним стоят его родители. За офицером - семья, друзья-сослуживцы, опять-таки родители. От того, как поведет себя следователь, насколько сумеет убедить человека в неправомерности поведения, в необходимости менять образ жизни, зависит  многое. Поэтому работа следователя очень тонкая психологически.

Следователь должен обладать большой человечностью. В 1937 году следователи, чтобы показать, как они борются с преступностью, калечили людей, выбивая показания, а потом говорили: вот он, враг народа... На самом деле обвиняемый не был врагом народа. Его представил врагом народа следователь. Поэтому так много зависит от следователя, от его поведения.

Надо, чтобы следователь видел в человеке человеческое. Случается, что человек споткнулся, но ему надо помочь встать на ноги. И в этом плане самое главное, еще раз повторю, - неотвратимость наказания. Задача следователя - глубокое проникновение в суть преступления. Почему оно совершено? Что подвигло на скользкий путь?

Есть такое определение - горячее сердце, холодная голова, чистые руки. На мой взгляд, оно касается не только чекистов, но и следователей, прокуроров. Потому что соблазнов много. Я не хочу сказать, что мне ничего не предлагали. Еще как предлагали!.. Деньги приносили чемоданами. Но я не поступился совестью.

Не стану скрывать, что по делам, которые я расследовал, по которым я утверждал обвинительное заключение, суд применял к осужденным смертную казнь как исключительную меру наказания. С одной стороны, суд применял. С другой стороны, об этом просил я как   государственный обвинитель. Могу сказать только одно: доказательства вины были 100-процентными. И кто бы ни читал утвержденные мной обвинительные заключения, по которым суд выносил смертный приговор, никто не скажет, что имел место следственный суррогат. А ведь как  бывало? Людей расстреливали, а потом находили настоящих преступников.

Вообще дела у меня были самые разные. Приходилось раскрывать, как говорится, по горячим и холодным следам. Были  хозяйственные дела с большим объемом следственного материала. Это и тридцать, и сорок, и пятьдесят томов уголовного дела. В каждом томе - по триста листов. А в постановлении, предъявляемом обвиняемому,  - десятки страниц с тридцатью, а то и сорока эпизодами, каждый из которых - уголовное преступление. И по всем эпизодам обвиняемого надо допросить. А если он отрицает, надо обосновать, что преступные действия совершены  им.

Так получилось, что за тридцать с лишним лет службы в прокуратуре я никогда не занимал должность помощника прокурора. И в прокуратурах гарнизонов, и в прокуратурах военных округов. Я был следователем, заместителем прокурора, прокурором.

Вернусь к работе следователя. Как я неоднократно убеждался, дела об общеуголовных преступлениях, даже если погибли люди, заканчиваешь сравнительно быстро. Что касается хозяйственных дел, то ими занимаешься месяцами, а иногда годами. Ведь расследование этих дел связано с выездами, обысками, поиском документов, анализом этих документов, массой экспертиз. Похищались десятки, сотни тысяч рублей. Но никогда в деле не фигурировали нули. Допустим, сумма нанесенного ущерба составила 325 тысяч 825 рублей 35 копеек. И  это должно быть обосновано и доказано до копеечки!

К тому же ворье - это хозяйственники-асы. У меня в практике было большое дело. Правда, я работал в составе группы и служил не в Белогорском гарнизоне в Приамурье, где начинал работу следователем, в Барабашском гарнизоне в Приморье. По делу проходило до сорока человек. Реальный срок получили порядка десяти человек. В ходе расследования было выделено множество дел.

Возглавлял преступную группу делопроизводитель тыла 123-й дивизии старшина Абрамов. Он составлял отчеты расходования продовольствия. Дивизия была развернутая - 52-й полк, танковый полк, зенитный полк... В продовольственной службе Дальневосточного военного округа Абрамова нахваливали. Его отчеты вывешивали на всеобщее обозрение, подводили к ним начальников продовольственных служб полков и дивизий. И показывали: вот как надо составлять отчеты!

Мы доказали, что это воровские отчеты. Огромные суммы денег похищались. Поначалу  нас, следователей, воспринимали в штыки: это же лучшая дивизия по расходованию продовольствия, в которой все расписано!..

Барабаш разделяла река Мангугай. На правом берегу  -  военный городок, на левом - откормочный совхоз. В этом совхозе дивизия закупало мясо. Выписывался чек-требование, направлялся в Хабаровск в округ, там производилась оплата.

Ниточка потянулась с конфликта бригадира и зоотехника. Бригадир видел, как зоотехник получал деньги. Разговор,  откуда  деньги и за что,  окончился дракой.  Бригадир написал  в ОБХСС. Когда выяснилось, что совхоз, если верить документам, продал дивизии бычка весом в полтора с лишним центнера, которого бригадир на откорме никогда не видел, к делу подключилось следствие гарнизонной прокуратуры.

Но сначала мы пригласили начпрода, понятно,  не Барабашской дивизии, и начпрод три дня рассказывал нам о системе учета. Мы задавали вопросы: что в этой строке, а в этой?.. Ликбез был пройден, мы назначили ревизию.

Когда проверялись отчеты Абрамова, целая история всплыла о продовольственном обеспечении на учениях. Допустим, выдвинулся полк на полигон. Отвоевался в течение дня и возвратился. Но сухой паек оформлялся исходя из пятидневных учений, списывался, после чего грузился на машины, отправлялся в магазины примыкающих к Барабашу сел. Деньги за проданные продукты делились между Абрамовым, завскладами и начальниками продслужб, которым он помогал составлять отчеты, и завмагами, продавцами.

По-своему примечательной получилась развязка. Мы закончили следствие и выехали с помощником гарнизонного прокурора Виталием Белоенко в следственный изолятор, чтобы ознакомить Абрамова с материалами дела.

Кстати, когда я стажировался в прокуратуре Хабаровского гарнизона, Белоенко там работал следователем. И я не раз обращался к нему за советом... В общем, направлялись мы в изолятор, и неожиданно нам дорогу перешла жена Абрамова. Мы остановили машину и тактично уточнили, что передать мужу,  которого скоро увидим.  «Пускай за нас не беспокоится, - ответила она. - Я работаю, сын учится в школе. Свекровь, мать мужа, чувствует себя нормально, не болеет...»

А в руках у жены мешок. Мы поинтересовались, что в нем. «Паек!..», - ответила она, направляясь из 52-го полка. Мы переглянулись: какой к черту паек, если Абрамов в изоляторе полгода, и после ареста не положено ни денежного довольствия, ни пайкового?

Разворачиваем машину и едем изымать аттестат, который был сдан из дивизии в полк. Кстати, аттестат у Абрамова был в и саперном батальоне: там он получал за аттестат деньги.

Неприятность была в том, что мы закончили следствие и направлялись в изолятор знакомить обвиняемого с делом перед направлением в суд. Перед этим я встречался с Абрамовым для предъявления обвинения по всем тридцати двум эпизодам. На каждом эпизоде подробно останавливался, поскольку обязан это делать,  обеспечивая обвиняемому право на защиту, как  требует от меня закон. Хорошо помню, что допрос начался в восемь утра, а закончился в десять вечера. Выйдя из  КПП изолятора и пошевелив головой, я ощутил, что мои мозги полощутся, как белье в стиральной машинке.

И  это насмарку!  Надо предъявлять обвинение по новому эпизоду, заново допрашивать, корректировать сумму ущерба!

«Василий Андреевич, ты полностью рассказал нам или за тобой еще ползет что-то?» - спросил я Абрамова в изоляторе.

«Полностью», - ответил он.

«А это что?» - задал вопрос, выкладывая на стол аттестат, изъятый в 52-м полку.

«Виноват, товарищ капитан!..», - услышал в ответ.

Нелегко было и коллегам, доказывавшим причастность к хищениям завмагов и продавцов. Запомнилась следователь  транспортной милиции, которая вела  ОРС железной дороги. Мы передали материалы о реализации в магазине ОРСа селедки, которая поступила в  250-литровых бочках. Завмаг признал, что бочки были, как и селедка в них, но категорически отрицал факт реализации.

- Сельдь не брали, она стала портиться. В конечном счете я нанял людей, которые закопали ее, - объяснил он следователю транспортной милиции.

- Где закопали?

- Там, - показал он, - на окраине поселка.

Следователь отправилась на станцию, принесла кирку и лопату.

- Копай! - сказала она завмагу. - Хоть одну селедку откопаешь - сразу зови меня!..

Что было потом, понятно. Завмаг в присутствии понятых признался, что селедку он продал, а деньги разделил с организатором преступной группы.

Сам Абрамов получил двенадцать лет. После осуждения я с ним не встречался,  но слышал, что он отсидел десять лет, вернулся в Барабаш, утроился вахтером в ту же дивизию. Не знаю, жив он или нет...

НЕУСТАВНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Неуставные отношения - это очень сложное явление, которое обусловлено различными факторами. Неприязнь между старшими и младшими по возрасту, по степени положения в коллективе  наблюдалась  в разное время  в разных странах. Если обратиться к мемуарам Римского-Корсакова, русского военачальника XVIII-XIX веков, Рузвельта и Черчилля, руководивших Америкой и Англией, то можно убедиться, что даже в привилегированных учебных заведениях присутствовали неуставные отношения.

Сильные никогда не подчинялись слабым. Младшие не хотели раболепствовать перед старшими.  Почему это называлось неуставными отношениями? Потому что эти отношения зачастую носили извращенный характер. Старослужащий Советской Армии будил солдата-первогодка, и тот нес его на себе в туалет. Или заставлял лаять на лампочку, а если тот отказывался, избивал его. Подобного рода действия наказывались в уголовном порядке.

Помню, лежал в гарнизонном госпитале в Белогорске и увидел  солдат с перебитыми челюстями. Это были военнослужащие 98-й воздушно-десантной дивизии.  Спросил у обоих: кто это сделал?..  Была названа одна фамилия.

Выписавшись из госпиталя и вернувшись к исполнению обязанностей в прокуратуре,   я вызвал в себе того, кто избил. Это был солдат первого года службы. Те двое, как-то встретив его одного, разъяснили: «Будешь принимать присягу». Это когда бьют пряжкой ремня по ягодицам.  «Сами себе бейте...», - ответил он.  «Ты еще будешь сопротивляться! Сейчас мы тебя положим!..» Эти старослужащие не подозревали, что встретили мастера спорта по боксу. «Вы от меня отстаньте. Хуже будет», - предупредил он. Но его не послушали. Последствия - двойной перелом челюсти у каждого.

«Молодец!» - сказал я ему. А командиру полка рекомендовал поощрить этого солдата. И сообщить о его поступке старослужащим и молодым, чтобы  сделали выводы. Молодые - давали отпор. Старослужащие -  не приставали. И, конечно, его не осудили. Было признано, что он находился в состоянии необходимой обороны.

Взаимоотношения в воинском коллективе во многом определяют сержанты и офицеры. Я сам был командиром взвода и знал, что происходит  в мое отсутствие. С сержантом, замкомвзвода, добивался, чтобы не было неуставных отношений. А наша рота, которой командовал мой товарищ капитан Евгений Штыканов, была лучшей в 254-м полку. Мы опирались на сержантов, которые круглые сутки находились с солдатами, и бывало, когда сержанты ставили нас в известность: тот-то старослужащий не дает проходу тому-то первогодку. И мы с этим старослужащим беседовали. Не грозили ему, а в разговоре, как идет служба, что пишут из дома, где  работает  его девушка, сообщали, чем чреваты неуставные отношения. В частности, увеличением срока службы из-за направления в дисбат.

Не хочу сказать, что неуставные отношения были абсолютно  искоренены в моем взводе, нашей роте. Младшие по призыву помогали трехгодичникам, но это не носило издевательского характера. Как-то проходил мимо спортплощадки и услышал слова сержанта Саржевского, обращенные к рядовому Шорину, который висел на турнике. «Сколько же ты будешь меня мучить, Шорин!..» - выговаривал ему Саржевский. Увидев меня,  сержант доложил: вынужден заниматься с подчиненным в свободное время, поскольку тот не в состоянии подтянуться. «Все отдыхают, а я тут с ним!..», - сожалел Саржевский. И это происходило в послеобеденный отдых, когда распорядком предусматривался сон.

Помню разговоры, что если не будет третьего года службы, то не будет неуставных отношений. Срочную службу сократили до двух лет, потом до года, но неуставные отношения остались. Потому что в любом коллективе были, есть и будут сильные личности,  которые ведут за собой остальных.

Неуставные отношения появляются там, где сильные личности предоставлены сами себе, а сержанты и офицеры не используют  их способности и авторитет на благие цели. Как правило, положение усугубляет отсутствие неотвратимости наказания. Примером в этом плане может служить фильм «Оптимистическая трагедия». Там женщина-комиссар, представляющая партию большевиков, была направлена на корабль, где верховодят анархисты. Чтобы показать, за кем в экипаже сила, один из анархистов пытается изнасиловать комиссара. Но получает пулю, что  подтверждает, насколько важно без промедления реагировать на зло.

Одно время в ротах для усиления воспитательной работы, предупреждения неуставных отношений были введены должности замполитов. Думается, вопрос не в усилении офицерского состава на уровне роты, а в том, насколько подготовлены политработники к работе с людьми. Капитан Сорокоумов, замполит батальона, в котором я служил, умел так разговаривать с солдатами, что они выкладывали ему все, как будто перед ними отец родной. Потом замполит приглашал командира взвода и беседовал: имей в виду это, обрати внимание на того - иначе нарыв прорвется сам, а последствия будут такими, какие врагу не пожелаешь.

В укрепрайоне под Биробиджаном на почве неуставных отношений рядовой первого года службы Туйчиев, по национальности узбек, расстрелял сослуживцев. Получив патроны и зарядив магазин перед построением караула,  он услышал в другом конце казармы голос старослужащего, который его сильно избил, и открыл огонь. Лишились жизни восемь человек, но тот, который над ним издевался, получил ранение. Туйчиев перезарядил автомат, присоединил второй магазин, и дал еще одну очередь...

Если солдат погиб на стрельбах, это, конечно, трагедия, но она объяснима. К родителям можно подвести солдата, по вине которого их сын умер, сержанта и офицера, по недосмотру которых это произошло. Я видел, как мать пыталась сорвать погоны с большого начальника, когда забирала гроб с телом сына, ставшего жертвой неуставных отношений. На вопрос, куда вы смотрели, обращенный к офицерам, ответить невозможно. Вина офицеров очевидна, как очевидны их промахи в работе с воинским коллективом.

Бывает, что коллектив здоровый, часть образцовая, а солдата увозят домой в гробу. Я имею в виду самосуд в 98-й воздушно-десантной дивизии, расследовать который мне пришлось. Самосуд - это тоже неуставные отношения, упреждать которые должны командиры.

Началось с того, что в казарме стали пропадать вещи. Мыло, щетка, паста, как личные вещи в тумбочках, как деньги в гимнастерках,  хранились открыто. На воровстве попался замкомвзвода, сержант. Объясниться с ним по существу в коллективе  не удалось: сержант сбежал. Он буквально ворвался в кабинет замполита батальона, признался в содеянном, за что позднее получил дисциплинарное взыскание.

Сержанта перевели в другое подразделение. Однако не было сделано, наверное, главное - не состоялся  разговор в воинском коллективе, с участием виновника, с детальным разбором совершенного им, с публичным раскаянием. Уверен, что такой разговор упредил нежелательное развитие событий.

Сержанта выкрали ночью, принесли в матрасовке, учинили спрос. В частности, допытывались о пропаже конкретной суммы  в конкретный день. Он отрицал, однако один из солдат подтвердил, что видел в тот день сержанта в магазине, где он покупал конфеты и расплачивался купюрами, которые упоминались.

К тому же этот замкомвзвода, как ему полагалось, получал переводы, адресованные подчиненным. Старослужащим он деньги отдавал, молодым - не отдавал. В общем, много чего мерзкого за ним было. И его начали бить... Били ногами. О том, в каком состоянии были участники ночного самосуда, свидетельствует такой факт. Уже избитый сержант попросил пить, и ему была подана кружка с водой, зачерпнутой из ведра, в которое окуналась половая тряпка. Было шесть утра, и началось мытье полов в казарме.

Правда, кружка с грязной водой была выбита из рук подававшего одним из солдат. Принесли чистую воду, сержант напился. Скончался он в госпитале. После завершения расследования я направил дело в трибунал, который приговорил к различным сроком заключения порядка десяти человек.

Прощание проходило в клубе части, где был установлен гроб, однако никто из солдат не явился. Старшина Корочков, ответственный за  печальный церемониал, поведал мне о таком факте. Когда он вместе с другими  устанавливал гроб в кузове «ГАЗа», рядом с гробом оставил плащ-накидку, чтобы не мешала. Через несколько минут вернулся за ней, однако плащ-накидки не было.

У Монтеня описан аналогичный случай. В Тулузе публично казнили вора, народа собралось много. Возвратившись с площади, Монтень обнаружил, что его карманы обчистили.

СКВОРЦОВ И СКОЛДИНОВ

С Константином Скворцовым я познакомился, когда он откуда-то с запада прибыл в прокуратуру Белогорского гарнизона в звании капитана. У нас освободилась должность старшего следователя, и он получил звание майора.

Перед окончанием войны и после нее Скворцов служил секретарем военного трибунала. И, безусловно, участвовал в рассмотрении дел о воинских преступлениях и других подсудных военному трибуналу.

Наиболее интересными для нас,  его сослуживцев по гарнизонной прокуратуре,  были дела шпионов,  среди которых были агенты, которые работали на нас, но потом их разоблачили и перевербовали. Нечасто Скворцов вспоминал об этом. Но бывали моменты, когда день рождения, присвоение звания собирали коллектив. И Константин рассказывал о различных ситуациях, с которыми сталкивался в военном трибунале.

В наших войсках, когда после войны они стояли в разных местах,  были агенты из поляков, чехов, других иностранных граждан. Соответственно, агенты получали вознаграждение. А потом переметнулись к тем, кто был против нас. Естественно,  интересовало: им наши враги больше платили?

По словам Скворцова, платили не больше,  иногда даже меньше. Тогда почему они перебежали? Этот вопрос среди прочих выяснял  военный трибунал.

Советским агентам вознаграждение передавалось обычно  в безлюдных местах.  Надо было писать расписку о получении денег. Вероятно, потом звучали упреки: мы тебе платим, а ты не особенно стараешься...

Западные спецслужбы работали с агентами  по-другому. Во-первых, они собирали вместе тех, кто сотрудничал с ними. И, можно сказать, в присутствии коллектива благодарили за активность и выдавали деньги. И  расписок не требовали.

Они учитывали, что среди людей, работавших на спецслужбы как Советского Союза, так и западных стран, далеко не все были заинтересованы в материальных благах. Шпионская деятельность для них была вроде хобби. Такая категория людей встречалась и мне.

Была у меня обвиняемая, арестованная за соучастие в совершении преступления вместе  с военнослужащими. Я ее допрашивал и задал вопрос, почему она, молодая, образованная, симпатичная, занимается кражами?

- Это мое хобби. Я люблю это, - с вызовом ответила она.

- Тебе нравится, когда тебя догоняют,  и ты начинаешь выбрасывать краденые вещи? - уточнил я, имея в виду реальный эпизод дела.

Она была осуждена на шесть лет. Другой вор, у которого я поинтересовался, не болеет ли он клептоманией,  ответил, что клептомании у него нет, но свою жизнь без воровства он не представляет.

Вернусь в прокуратуру Белогорского гарнизона, где мы, молодые следователи, с интересом слушали воспоминания коллеги, который был старше нас и прошел войну. Военные трибуналы в годы войны и  после войны считались высококвалифицированным судом. Там служили люди, которые хорошо знали судебную практику, умели вести процессы.

Скворцов рассказывал, что в принципе незаконных осуждений не было, хотя военные трибуналы быстро рассматривали дела. При этом выносились  и оправдательные приговоры.

Позже Константин уехал с Дальнего Востока и возвратился в военный трибунал, где стал работать судьей.

Пожалуй, самым близким для меня человеком, с которым, как в песне, хлеба горбушку - и ту пополам, был старший следователь Уссурийского гарнизона Владимир Сколдинов. Когда совершалось тяжкое преступление,  создавалась следственная бригада, и нас двоих, как правило,    включали в эту бригаду. Его - от гарнизонной прокуратуры, меня - от прокуратуры 5-й армии. Расследование мы вели не только в Уссурийске, но и в Барабаше, Шкотово, других гарнизонах, куда нас откомандировывали.

Меня порой удивляла его манера разговаривать с обвиняемыми, будь то солдат или офицер. Он излагал  эпизоды расследуемого дела как актер. С мимикой, жестами, и это воздействовало на обвиняемых.

Пропал пистолет у дежурного по авиационному полку. Он зашел в казарму оттого, что ему стало плохо. Прямо в шинели прилег на кровать дневального и мгновенно заснул. Когда проснулся,  пистолета в кобуре не было.

Сколдинов ходил по этой казарме, ходил. Потом привел старшину, который был в наряде, и спросил: «Ты же не хотел брать пистолет? Ты просто пошутил?..»

«Да», - подтвердил он.

Возле кровати дневального, на которой заснул дежурный по полку, стояла печка. Рядом с ней - металлический ящик с углем, и в этом угле лежал пистолет.

У следователей, как у специалистов любой другой профессии, существует профессиональный жаргон. Словом «колун»  называют следователя, способного получить признательные показания. Как известно, есть  такая категория преступлений, доказательства по которым ты соберешь  тогда, когда  кто-нибудь из его участников тебе что-либо расскажет. Если этого не произойдет, то ты ничего не раскроешь. Сколдинов считался признанным  «колуном» и пользовался уважением.

Как-то мы вдвоем допрашивали прапорщика, написавшего явку с повинной по делу об убийстве летчика из Хороля и его семьи. Когда мы приступили к расследованию, дело насчитывало тридцать семь томов.

Тому, что нам на допросе излагал обвиняемый, давший  признательные показания в милиции,  мы не особо верили. Слишком много было нестыковок, а в обвинении мы не обнаружили более-менее существенного, если не считать признаний обвиняемого.  Наверное, поэтому допрос затянулся за полночь. Как раз в это время к нему приехала сестра.

- Мы столько часов провели с твоим братом, что породнились с ним, - пошутил Сколдинов, наверное, не совсем удачно.

- В гробу я бы хотела видеть таких братьев, как вы! - в сердцах бросила нам в лицо сестра прапорщика.

- Давайте не будем ругаться! - заметил Сколдинов. - Вы приехали на свидание к брату, вот  и воспользуйтесь предоставленным ему свиданием. А завтра мы с вами поговорим!..

Мы же долго допрашивали его, пытаясь разобраться, зачем он взял на себя преступление, которого не совершал. Тем более что за убийство летчика и его семьи грозил расстрел, и подозреваемый знал об этом.

- Мы освобождаем вашего брата. Он не виновен, - сказал утром его сестре Сколдинов. - Забирайте его домой. Когда-нибудь он вам расскажет, как было на самом деле...

Женщина заплакала, стала извиняться за сказанное ночью и благодарить нас. Для Сколдинова же это было очередное дело, переданное нам милицией. Вникая в такие дела, он сразу делал вывод, кто виновен, а кто не виновен. Его доводы, как правило,  находили подтверждение в ходе расследования.

С должности старшего следователя Сколдинов был утвержден заместителем прокурора Уссурийского гарнизона. Потом  его назначили прокурором Комсомольского-на-Амуре гарнизона. Естественно, мы встречались в Хабаровске в прокуратуре округа на сборах и совещаниях. Хотя работали уже не вместе, а в разных местах, на дружеских отношениях это не сказалось.

Надо признать, что личная жизнь у него сложилась не так, как хотелось. Он женился, родилась дочка, однако она оказалась серьезно больна, причем, без каких-либо перспектив на улучшение  здоровья. Из гарнизонной прокуратуры было направлено письмо прокурору округа, в котором сообщалось, что у Сколдинова другая женщина, и она с небезупречным прошлым. В Комсомольск-на-Амуре выехала  комиссия для разбирательства, когда сам Сколдинов находился в отпуске с выездом.

После отпуска он был вызван в Хабаровск. И сразу обратил внимание, что с доски почета снята его фотография. Это стало для него ударом, как и выводы комиссии, прозвучавшие в кабинете прокурора округа,  о моральном разложении и несоответствии занимаемой должности.

Не мысливший себя вне военной юстиции Сколдинов  застрелился в рабочем кабинете в гарнизонной прокуратуре. Он был не только непревзойденным следователем, но и очень ранимым человеком.

Чем дальше уходит время, тем больше я склоняюсь к тому,  что нужно было найти  слова  не только  осуждения, но и уважения, участия, уверенности, что он справится с осложнениями на личном фронте и будет радовать нас всегда искрометными расследованиями.

К ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ МЕРЕ НАКАЗАНИЯ

Событий, связанных с раскрытием тяжких преступлений, в моей практике достаточно. В том числе преступлений, расследование которых контролировалось Главной военной и Генеральной прокуратурой. Но самым главным для нас было не то, что нашей работой  интересовались высшие инстанции. Каждый день и каждый час мы ощущали повышенное внимание к себе тысяч простых людей, военнослужащих и гражданских. Их безмолвные лица выражали одно -  требование скорейшего ареста негодяя, покусившегося на то, что  свято для всех. И мы делали  возможное и невозможное, чтобы раскрыть преступление, оправдать ожидания людей.

Была суббота. Звонок в дверь: жена вопросительно посмотрела на меня - гостей мы не ждали. Я выключил телевизор и открыл дверь. На пороге стоял капитан. Морская форма меня не удивила: в Благовещенске, где я работал прокурором гарнизона, дислоцировалась бригада сторожевых кораблей Тихоокеанского флота.

- Товарищ подполковник, у меня трагедия. Дочь изнасиловали,  - сообщил капитан, и было заметно, что он с трудом  сдерживал слезы.

Шестилетнюю девочку с сильным кровотечением доставили в областную больницу. Я связался с Марией Львовной Орловой, самым известным в области детским врачом. Она уже была в больнице. Орлову я хорошо знал: ее муж был прокурором Амурской области. Я попросил Марию Львовну уточнить приметы преступника, если  состояние здоровья девочки это позволяет. Со слов ее отца  было известно, что изнасилование  совершено в центре города - в заброшенном строении у гостиницы обкома партии.

Примерно в девять вечера, когда машина  коменданта гарнизона собирала личный состав прокуратуры, я подъехал в больницу. Девочку готовили к операции. Мария Львовна передала мне, что услышала от нее. Преступление совершил военнослужащий, правда, форма у него была не черного цвета, как у отца девочки, а зеленая. Девочка обратила внимание, что на погонах три звездочки,   а не четыре, как у папы. И правая рука перевязана...

Патрули  воинских частей гарнизона, основываясь на этих данных,  задерживали старших лейтенантов и направляли к нам. Таких офицеров на улицах летнего Благовещенска было немало. Но у каждого находилось алиби, и мы их отпускали. Под утро я принял решение проверить все части гарнизона, дислоцированные как в городе, так и в пригороде. Подключили милицию и областное управление КГБ. Приметы преступника были озвучены по радио. Благовещенск обсуждал происшествие с гневом и пристрастием.

Одна из жительниц города подсказала: рядом с местом преступления, примерно в ста метрах, ресторан «Амур»,  и его посещали военнослужащие. С официантками мы восстановили картину субботнего зала: кто за каким столом закусывал и выпивал, как выглядели сопровождавшие офицеров женщины.  Так мы определили, где находился возможный преступник. Осталось найти женщину, которая была с ним в ресторане. Мы ее установили и разыскали.

Она сообщила, что привела спутника  домой. В воскресенье утром расстались. Два момента из сказанного  имели значение. Первый - это был  капитан, а  не старший лейтенант. Вероятно, девочка не увидела четвертую звездочку на погонах из-за воротника кителя. Второй момент - упоминание им Катьки-грязнушки. Так в обиходе называлась Екатеринославка  - районный центр Октябрьского района, незавидный в плане благоустройства. Именно туда отправлялся утренним поездом предполагаемый преступник.

Не сворачивая проверок в частях, я выехал в Екатеринославку на машине с конвоем - двумя офицерами и двумя милиционерами. До нее порядка двухсот километров по грунтовой дороге. Предварительно позвонил командиру части, дислоцированной в этом селе. Попросил не выпускать из вида  капитана, вернувшегося из Благовещенска.

По прибытию на место дежурный по части  показал дом и квартиру интересующего нас капитана. Я провел обыск, изъял одежду,  включая стиранную. Такая деталь: подозреваемый оказался здоровенным мужиком, бурятом по национальности,  к тому же мастером спорта по боксу в тяжелом весе. Он находился дома. Я с конвоем опередил командира части, который намеревался сам задержать его. Если бы мы застряли в пути, неизвестно, чем закончилось бы планируемое задержание.

Я посадил подозреваемого в машину, и мы отправились в обратный путь. В Благовещенске нас ждали работники прокуратуры округа, прибывшие из Хабаровска. Я попросил их провести допрос, а сам  отправился спать. На ногах я оставался без малого неделю, и прикорнуть удавалось разве что в машине по пути.

Однако дома сон не приходил, беспокойство не отпускало. Возвратился в прокуратуру, и мне доложили, что подозреваемый отказался отвечать на вопросы. Да я и сам увидел конфликтную ситуацию. Подъехали комдив и командарм: оба характеризовали задержанного капитана не лучшим образом. Командир батальона, в котором он служил командиром роты, незадолго до этого ужасного происшествия написал рапорт о его отстранении от должности.

Я начал беседовать с подозреваемым.  Через два с лишним часа он дал признательные показания. Безусловно, я его арестовал и поместил в следственный изолятор. С участием коллег из Хабаровска стали обсуждать, как закрепить показания, что мы считали принципиально важным, поскольку свидетелей преступления не было.

В Благовещенск приехала его мать. Она шила сценические костюмы в Бурятском театре оперы и балета, была заслуженным работником культуры республики. Не менее известным человеком в Улан-Удэ был  его отец, руководивший системой  образования. Видимо, оба в воспитании сына что-то упустили.

Допрашивали мы и жену. Чувствовалось, что отвечать на наши вопросы ей неприятно. Она курила сигарету за сигаретой. В семье подрастал сын.

Дело об изнасиловании, совершенном Заректо Дугаровичем Мижидоном, рассматривал трибунал Дальневосточного военного округа. Народными заседателями были офицеры 192-й дивизии. Они принимали активное участие в исследовании доказательной базы в совещательной комнате и настаивали на  исключительной мере наказания - расстреле. Как государственный обвинитель я выступил за применение к подсудимому исключительной меры наказания. При непоколебимом мнении судей военного трибунала была оглашена позиция в приговоре при завершении процесса - расстрел.

Позднее, при рассмотрении жалоб осужденного и его матери, расстрел был заменен пятнадцатью годами лишения свободы. Вероятно, было учтено состояние здоровья пострадавшей. По словам Марии Львовны Орловой, с которой я встречался перед выпиской девочки из больницы, ей ничто не угрожало. Имелось  в виду, что девочка вырастет и станет полноценной матерью.

Должен сказать, что по обвинительным заключениям, которые я утверждал, виновные неоднократно приговаривались к исключительной  мере наказания. Я не ходил на расстрелы, хотя имел право присутствовать на приведение приговора в исполнение. Процедура, предшествовавшая расстрелу, довольно-таки сложная. Осужденный вправе обращаться во все инстанции. Если они ему отказали, он обращался с заявлением о помиловании в президиум Верховного Совета СССР. Кому-то расстрел заменялся заключением, кому-то - не заменялся.

Исходя из современных позиций, я думаю, что к судебным и последующим решениям, включая помилование, нужно подходить дифференцировано. Для примера возьму Туйчиева, служившего  под Биробиджаном, который расстрелял группу сослуживцев, за что был приговорен к расстрелу. Как мне представляется, помилование для таких, как Туйчиев, обоснованно. Совершенные ими тяжкие преступления явились следствием неуставных отношений.

Иная по сути ситуация сложилась в Хабаровске, где мичман части Тихоокеанского флота в наряде, т.е. будучи вооруженным, явился домой и на почве ревности взялся избивать жену, добиваясь признания того, чего она  не совершала. Соседи вызвали патруль, и он, не раздумывая,  застрелил двоих из прибывших на место происшествия военнослужащих, в том числе матроса-срочника. Потом убил жену... На мой взгляд, помилование не для него.

В постсоветские десятилетия исключительная мера наказания неизменно заменяется тюремным сроком. Это вызывает неприятие народа,   оно понятное и справедливое. Зачем даровать жизнь человеку, который ведет себя хуже зверя, совершая нечеловеческие злодеяния?

ТРИ  ГЕНЕРАЛА

Прокуратуры Белогорского и Благовещенского гарнизонов, как и прокуратура 5-й армии, где мне довелось служить, взаимодействовали с территориальной прокуратурой и милицией, поскольку задача по большому счету у нас была одна - борьба с преступностью. Особо плотными были взаимоотношения с милицией: вместе мы выезжали на осмотр места преступления, устанавливали  причастных к нему лиц.

И такая деталь,  характеризующая полномочия гарнизонной прокуратуры. В сферу ее надзорной деятельности входили воинские части, независимо от их ведомственной подчиненности. Так, когда я служил прокурором Благовещенского гарнизона, в нашем обслуживании были части Тихоокеанского флота и Дальневосточного пограничного округа, стоявшие в городе и его окрестностях.

Препятствий в работе не было, однако некоторые командиры, если совершались преступления на почве неуставщины, пытались их скрыть если не прямо, то косвенно. Мы понимали, чем это вызвано: спрос за неуставные отношения был жесткий, и возбуждение уголовного дела нередко ставило крест на карьере командира.

Случалось, что командир, добиваясь смягчения позиции прокуратуры, не учитывал очевидного. Преступления, совершенные военнослужащими, как правило, вызывали  общественный резонанс.  Именно такая история произошла в поселке Моховая Падь, где врач-педиатр увидела избитого ребенка.

Квартира не была заперта, врач обошла две комнаты и кухню, но никого не встретила. Направляясь к двери, чтобы уходить, она обратила внимание на плач ребенка. Это заставило вернуться. Как оказалось,  ребенок находился в третьей комнате, используемой в качестве кладовки. На россыпи картошки лежал примерно двухгодовалый малыш, едва подававший голос. Видимо, к нему долго не подходили.  Приглядевшись, врач ужаснулась: он был не столько грязным, сколько избитым.

В больнице его отмыли и накормили. Зафиксировали синяки и ссадины письменно, а также сфотографировали. Из карточки детской поликлиники  следовало, что отец ребенка - старший лейтенант военного училища, расположенного в Моховой Пади.

Врач-педиатр принесла в гарнизонную прокуратуру заявление, приложив описание побоев и фотоснимки. Естественно, мы возбудили уголовное дело.

Подозреваемый не отрицал, что бил ребенка. Его сожительница подтвердила этот факт и уточнила, что она к ребенку не подходила. Как выяснилось, офицер имел связь с женщиной, которая родила этого ребенка. Они были в браке, однако он выгнал жену, по его признанию, из-за ее пристрастия к алкоголю.

Расследование преступления не представляло каких-либо сложностей. Правда,  несколько раз мне звонил начальник училища генерал-майор Лукьянов. По его мнению, прокуратура сделала из мухи слона. И шлепки ребенку только на пользу воспитания.

Генерал требовал прекращения уголовного дела. Естественно, я отвечал, что это невозможно.  Говорил о доказательствах вины офицера, которые имелись до того, как мы возбудили дело. В частности, описание побоев, сделанное в больнице, дополненное фотографиями.

- Если вы убеждены, что я привлекаю к ответственности необоснованно, то подавайте на меня жалобу, - предложил я в очередном телефонном разговоре. - Ваш офицер будет привлечен к уголовной ответственности!.. Если же трибунал сочтет правомерным  его простить, мы возражать не станем.

Военный трибунал Белогорского гарнизона приговорил обвиняемого к двум с половиной годам лишения свободы. После оглашения приговора осужденный был взят под стражу в зале трибунала.

Что касается генерал-майора, то он вскоре был освобожден от должности начальника училища в связи с назначением на другую должность. Причем, эту должность нельзя было считать повышением. Как  позже мне стало известно, командование округа из газет знало о найденном в Моховой Пади ребенке и его отце-изверге. И, вероятно, пришло к заключению, что военным училищем должен руководить другой командир.

На мой взгляд, уместно провести параллель и вспомнить, как реагировал на расследование гарнизонной прокуратуры командир 98-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор Сухоруков. Преступление прогремело на всю страну. Это было убийство сержанта в казарме, где его забили ногами.

Должен сказать, что в обострении отношений с сослуживцами сержант был виноват сам, поскольку они его уличили в воровстве. Об этом знали командиры разного уровня, и  в ходе расследования я допрашивал командиров взвода, роты, батальона, полка, определяя степень вины каждого из них, поскольку они были осведомлены, что готовится самосуд.

В дивизию для разбирательства прибыла комиссия, которую возглавлял ответственный работник отдела административных органов ЦК КПСС Румянцев. Будучи полковником, он руководил политотделом воздушно-десантного корпуса, которым командовал генерал Маргелов, впоследствии главком ВДВ.

Неожиданно со мной связались из штаба  98-й дивизии, сообщив, что меня хочет видеть комдив Сухоруков.

- Товарищ генерал-майор, капитан Гуринович по вашему приказанию прибыл! - отрапортовал я, войдя в кабинет комдива.

- Приказания я не давал, а просил о встрече, чтобы помочь мне разобраться с ЧП, - сказал Дмитрий Семенович. - Соображения командиров мне известны. Хотелось послушать человека со стороны...

Комдив предложил мне присесть, и я изложил то, что было в материалах дела.

- Спасибо, - завершил разговор генерал-майор. - Ваши доводы, не скрою, отчасти изменили мое собственное мнение. И, безусловно, помогут в принятии решений при определении степени ответственности командиров.

Должен сказать, что 98-я гвардейская воздушно-десантная дивизия считалась образцовой, хотя и в ней не обходилось без разного рода происшествий. То машина перевернулась, то при подрыве ледовых заторов на реках пострадали саперы. Работников гарнизонной прокуратуры в дивизии воспринимали как людей, решающих те же задачи, которые стояли перед командным составом. Действительно, в органах юстиции Вооруженных Сил, как и в воинских подразделениях, стремились к одному - повышению ответственности за порученное дело, высоким моральным качествам   на службе и вне службы.

Осталась в памяти встреча с начальником политуправления Дальневосточного пограничного округа генералом-майором Боканем. Я возглавлял прокуратуру Благовещенского гарнизона, и  в числе расследованных нами дел была драка между военнослужащими бригады пограничных кораблей и местными жителями.

Тогда на кораблях устанавливалось новое вооружение, и для этого в дивизион были командированы специалисты завода-производителя. Они жили в гостинице, утром приходили на корабли, переодевались в рабочую одежду и приступали к монтажу вооружения. Вечером последовательность действий была обратной. Два матроса, воспользовавшись  рабочей одеждой, совершили вылазку в город, где без приключений не обошлось. Во-первых, матросы выпили. Во-вторых, подрались, причем исключительно по-матросски - развернув ремни с бляхами и доставая ими городских парней, таких же нетрезвых, как они сами.

Обнаружить самовольщиков-драчунов не составило труда. Их опознали пострадавшие, доставленные в бригаду. Правда, матросы доказали, что первыми начали драку не они. Тем не менее дело дошло до трибунала,  и оно легло пятном на репутации пограничников в Амурской области.

Прибывший из Хабаровска высокопоставленный политработник, вероятно, хотел от меня услышать о просчетах в воспитательной работе, тем более что взаимоотношения военнослужащих и местного населения были на особом контроле. Я же просчетов этих не видел, если не считать досадной выходки двух матросов. Больше того, сообщил генералу, что по инициативе прокуратуры  в бригаду пограничных кораблей приглашались командиры других подразделений гарнизона,  и они перенимали опыт в организации быта и досуга.

- Вы бы лучше не хвалили наших кадров, а подсказали, в какую часть их направить, чтобы они убедились, как с местным населением сотрудничают, а не сражаются до крови ремнями и бляхами! - в сердцах бросил мне генерал-майор.

Полвека с лишним миновало с тех пор, как я пришел работать в гарнизонную прокуратуру. И не могу себя упрекнуть, что когда-нибудь поступал,  не разобравшись по существу. Решения были на сто процентов взвешенными и оправданными. По-другому я не мог поступить.

БАМ

В 1973 году я был назначен заместителем прокуратора Дальневосточного военного округа с должности прокурора Благовещенского гарнизона. Мне исполнилось 39 лет. Показатели прокуратуры Благовещенского гарнизона превышали средние показатели по округу. Цифры и проценты подтверждали действительно эффективную работу следствия и надзора, а не стремление  выдать желаемое за действительное.

Был такой показатель - рассмотрение судом уголовных дел в срок до месяца с момента совершения преступления, о чем сегодня предпочитают не упоминать. В прокуратуре Благовещенского гарнизона этот показатель составлял 90 процентов. Другими словами, дело, как правило, рассматривалось с месячным реагированием. Причем, в открытых публичных процессах, проводимых в помещениях частей и полковых клубах. Естественно, с приглашением военнослужащих гарнизона.

Это лучшим образом влияло на умы солдат, что подтверждали  командиры. Что скрывать, солдаты третьего года службы грешили самовольными отлучками. Мы возбуждали дела, расследовали, - и через два дня дела уходили в трибунал. Как говорится, чернила еще не высохли, а преступник уже осужден.

Когда солдату, которому оставалось служить считанные дни, трибунал продлевал срок службы на полтора года, неотвратимость наказания подкреплялась быстротой реагирования.

Другой аспект деятельности гарнизонной прокуратуры - своевременный анализ преступности. Если какой-то вид преступлений получал распространение, что подтверждали месячные отчеты, мы собирали командиров частей, обсуждали причины неприятного роста, принимали меры.

В 1973 году о БАМе газеты  еще не писали, но войска на БАМ шли. Первым был 35-й железнодорожный корпус, штаб которого обосновывался в Тынде, тогда поселке, а не городе. Командовал корпусом генерал-лейтенант Иван Николаевич Егорушкин. Он, как и командиры бригад, полков, батальонов, не говоря уже о ротах и взводах, работали как минимум по 12-14 часов в день. Чтобы встретиться с Егорушкиным, надо было созваниваться и договариваться заранее. Зачастую он не находился в штабе, а выезжал на конкретный километр, где располагались батальоны, которые готовили насыпь, укладывали главный путь, обеспечивали связь и т.д. Вместе с корпусом разворачивались госпитали, «Военторг» и, конечно же,  прокуратура.

Первое время прокуратура Тындинского гарнизона, как и другие подразделения корпуса,  размещалась в вагончике ППВТ-8. В этих вагончиках работали - в этих вагончиках жили. В каждом из них было два помещения, в которых стояло по два стола, а между этими помещениями находилась котельная. Остряки аббревиатуру расшифровывали следующим образом: поживешь, померзнешь - выдержишь, торжествуешь.

Личный состав корпуса жил в палатках. Они вмещали от тридцати до шестидесяти человек. Неизменной составляющей палатки была печка, сваренная солдатом-умельцем из двухсотлитровой бочки. Зимой печка накалялась до красноты. Рядом с ней сушили валенки, рабочую одежду, нательное белье. Случалось,  ночью солдат  спросонья задевал какую-нибудь вещь, она падала на печку, и это становилось началом пожара. Палатки горели, как свечки. К счастью, обходилось без серьезных ожогов.

Постепенно палатки заменялись сборно-щитовыми штабами и казармами. Однако пожаров меньше не становилось. Так, в Алонке сгорел штаб бригады. Правда, и героических поступков, проявленных в борьбе с огнем,  хватало.

Прибывший в Чегдомын примерно через год 1-й железнодорожный корпус сделал упор на строительство капитальных сооружений. Рядом со штабом, который встал на главной улице районного центра, вырос квартал пятиэтажных домов. Командовал корпусом генерал-лейтенант Федор Иванович Прибов. За его плечами было восстановление сети дорог в Великую Отечественную войну, прокладка Трансмонгольской магистрали.

Вслед за прокуратурой Тындинского гарнизона начала работу прокуратура Чегдомынского гарнизона. Первым прокурором в Тынде был Иван Иванович Рыженков. Его сменил Анатолий Петрович Афанасьев, который пробыл на БАМе пять лет, заменившись с направлением в Алта-Ату, родной для него город. Там нам довелось вновь поработать вместе: я был назначен прокурором Средне-Азиатского военного округа, а он возглавлял гарнизонную прокуратуру Алма-Аты.

Прокуратуру Чегдомынского гарнизона в шутку называли прокуратурой «Два татарина». Прокурором там был Рамиль Имамеев,  его замом - Радик Гареев. В последние годы генерал-лейтенант юстиции Гареев возглавлял военное следственное управление по Восточному военному округу.

Должен сказать, что Имамеев прибыл в Чегдомын из Бикина, а Рыженков в Тынду - из Шкотова, где  были прокурорами гарнизонов. К работе на БАМе они приступили, имея опыт взаимодействия с командирами частей, политорганами.

Впрочем, на БАМе у политорганов была своя специфика. Помню,  я довел до сведения начальника политотдела 35-го корпуса полковника Шкиптана жалобы военнослужащих на отсутствие газет. Они ощущали себя оторванными, ведь об устойчивом  телерадиовещании  в бамовских частях только мечтали.

- Газет мы выписываем много, - отвечал Болислав Антонович. - Но их  доставка  - это действительно проблема.

Политработник не сгущал краски: когда зимой проезжали печально известный Федькин ключ, я сам выходил из «УАЗика», а его водитель распахивал дверь, чтобы выскочить из кабины, если не удастся преодолеть наледь, где вода вперемежку со льдом бурлила даже в сильные морозы. А  скольких автомобилей погубил Федькин ключ?!.

Полковник Шкиптан откровенно признался мне, что главное для него - борьба с клопами и вшами. А еще - своевременная помывка личного состава, поскольку не все части обзавелись банями, а  ближайшие населенные пункты общественными банями не располагали.

- Что касается политработы, то мы ее не забываем. Каждый офицер политотдела, прибывая в часть, проводит политинформации в ротах и взводах, отвечает на вопросы о событиях в стране и мире, - сказал Болислав Антонович.

Еще один пример бамовских будней. В Февральске сгорел склад военторга. Причем, склад бригады, стоявший рядом, остался в целости-сохранности. Кстати, бригадой командовал подполковник Когатько, с которым мы тогда осматривали оба склада. Григорий Иосифович Когатько через десять лет  стал Героем Социалистического Труда, а в 1992-2008 годах, дослужившись до генерал-полковника,  командовал железнодорожными войсками.

Из Хабаровска вылетели специалисты госпожнадзора, а также первый заместитель начальник главного управления торговли министерства обороны, направленный из Москвы. В Чегдомыне они пересели на вертолет, но до Февральска не добрались. «Вертушка» совершила вынужденную посадку  в Воспорухане: забарахлил двигатель. В Воспорухан был направлен другой вертолет, однако он вернулся в Чегдомын. В конце концов тем, кому следовало быть в Февральске, туда попали. Оргмероприятия и ревизия были проведены. Прокуратура получила подтверждения, что пожар возник из-за неудовлетворительного состояния электропроводки.

Мы инициировали проверку качества железобетона, применяемого на строительстве искусственных сооружений. Взяли сколы, доставили их в Хабаровский институт инженеров железнодорожного транспорта, где обещали нам помощь. Но потом отказались,  как удалось узнать позже, под давлением ГлавБАМстроя - генподрядчика, подчиненного  Минтрансстрою.

Примечательный штрих: сколы пытались взять с мостовых опор,  стоявших в Тынде на реке Гилюй без рельсов и шпал, возведенных в сталинские пятилетки. Но кирка только высекала искры: бетон, который простоял более трети века, не поддавался железу.

Другое напоминание о сталинской эпохе - штабеля бревен у насыпи главного хода. Хотя сама насыпь поросла мелколесьем, бревна отлично сохранились. Во-первых, они были уложены на лаги. Во-вторых, каждое бревно было ошкурено и побелено с торцов. Естественно, древесина тут же пошла в дело: из нее строили дома, в которых селились офицерские семьи.

Не хочу сказать, что в железнодорожных войсках не совершали преступлений. Были  кражи,  самовольное оставление части,  дезертирство. Напомню, что в железнодорожные войска, как и военно-строительные отряды, призывались ранее судимые. И это сказывалось.

Обворовывались магазины. На угнанных либо попутных машинах ушлые ребята с деньгами и продуктами направлялись к Транссибу. С комендатурами станций и транспортной милицией мы их задерживали.

В целом же обстановка в частях была нормальной. Как известно, многие солдаты и офицеры были отмечены государственными наградами. Мне была вручена медаль «За строительство Байкало-Амурской магистрали». Я поддерживаю отношения с теми, кто служил в гарнизонных прокуратурах Тынды и Чегдомына. Мы регулярно созваниваемся, а когда встречаемся,  вспоминаем то время, уже далекое, но памятное.

«ХАПСПОСОБ»

С 60-х годов Дальневосточный военный округ стремительно наращивал численность войск. Причина была очевидна - обострение советско-китайских отношений. События на Даманском показали, что идеологическое противостояние чревато смещением в военную плоскость, и мы должны быть готовы к худшему развитию событий.

Дивизии, корпуса, армии передислоцировались на Дальний Восток из западных военных округов, из стран Европы, где наши войска стояли с 1945 года. Строительство военных городков отставало от потребностей. Еще хуже обстояли дела с обустройством мест хранения техники. Я сам, когда служил в 254-м полку 39-й Тихоокеанской стрелковой дивизии, обслуживал технику, которую держали под навесом. А сколько строевых и боевых машин не располагало  ни навесами, ни брезентом!.. Разлагалась резина, облупливалась краска: сказывалось влияние погодных условий.

Как заместитель прокурора округа я присутствовал на заседаниях военного совета округа, которым командовал генерал армии Иван Моисеевич Третьяк. Некоторые заседания военного совета проходили в большом зале, стены которого были увешаны диаграммами и схемами. Они отражали состояние дел в строительстве и расквартировании войск.

Меня поражали познания командующего номенклатуры деталей и конструкций. Он поднимал комдива, условно говоря, из Бикина, сообщал о наличии в его хозяйстве плит конкретных типоразмеров,  которые озвучивались сходу, без сверки с бумагами. Комдив получал команду отгрузить эти плиты в Уссурийск, где в них нуждались.

УНРы строительного управления округа возводили объекты от Приморья до Чукотки. Запомнилось обилие складов - продовольственных, вещевых, медицинских и, конечно же, артиллерийского вооружения. Кстати, с началом строительства БАМа разрабатывались планы создания запасов продовольствия на случай войны в зоне вечной мерзлоты, без использования холодильных установок.

Возможности строительного управления не позволяли осваивать в полной мере  выделяемые капиталовложения. Округ получал оборудование, заказанное в централизованном порядке, к примеру,  для танкоремонтного завода, однако самого  завода, его корпусов и складов,  не существовало. Оборудование, в том числе станки с числовым программным управлением, оказывалось без охраны, и солдаты его взламывали, используя электронную начинку для создания цветомузыки. Естественно, это попадало в поле зрения прокуратуры.

Часть капиталовложений осваивалось хозспособом, который в войсках окрестили «хапспособом». Командирам частей выделялись средства на приобретение цемента, кирпича, других стройматериалов, на оплату труда  персонала. И ставились задачи, к решению которых привлекались сторонние подрядные организации.

В прокуратуру округа обратился главный бухгалтер авиаремонтного завода на Большом аэродроме в Хабаровске. Там хозспособом была покрыта крыша ведущего цеха,  как убедился главный бухгалтер,  с нарушением проектно-сметной документации.

Выполняла работы артель старателей. Вместо двух слоев покрытия она уложила один слой. Сумма переплат составила столь значительную сумму, что у главного бухгалтера случился инфаркт. Хотя не исключалось, что  инфаркт был следствием унижений, которым подвергся главный бухгалтер, человек гражданский, со стороны главного инженера завода, подполковника, который, как показало расследование, покрывал липу из корыстных интересов.

Краснореченская КЭЧ хозспособом ремонтировала жилфонд. И там мошенники из подрядной организации нашли общий язык с должностными лицами в погонах, призванными блюсти государственный интерес. Дальше всех пошли в Приморье, где подписали акт о приеме в эксплуатацию пятиэтажного жилого дома. В действительности его строительство остановилось на уровне третьего этажа. Примечательный факт: стройнадзору, другим контролирующим органам командующий войсками округа запретил появляться на объектах, возводимых хозспособом.

Между тем приписки приняли массовый характер. В Амурской области был подписан акт о приеме в эксплуатацию сборно-щитовой казармы. На самом же деле,  как подтвердила проверка прокуратуры Белогорского гарнизона, была поставлена лишь одна стена этой казармы. В Розенгартовке возвели кирпичный забор воинской части, который стал разваливаться на глазах.

С весны 1980 года прокурор округа отбыл в отпуск, и я как исполнявший обязанности прокурора пытался объясниться с командующим. Естественно, я ничего не имел против хозспособа, однако в условиях бесконтрольности и попустительства он стал ширмой для воровства.

- Ты не понимаешь важности того, что мы делаем! - отвечал мне Иван Моисеевич.

Поскольку расхищение государственных финансов продолжалось,  я  посчитал необходимым поставить в известность министерство обороны, чтобы оно создало комиссию для оценки нанесенного расхищениями ущерба. Такая комиссия была создана и направлена в Хабаровск.

После прибытия возглавлявший комиссию  полковник, как полагается, явился представиться командующему округом.

- Кто тебя вызвал? - без церемоний уточнил Третьяк.

Была названа моя фамилия, и потоку негодований не было предела. Начальник политуправления генерал-лейтенант Новиков посоветовал мне не появляться в штабе округа. По его словам, командующий был в таком состоянии, что мог не только оскорбить меня, но и ударить.

С Василием Петровичем Новиковым у меня было полное взаимопонимание. Я подробно информировал его о преступлениях, совершенных членами партии, - он принимал меры для очищения КПСС от замаранных кадров.

Возвратившийся из отпуска прокурор округа повел себя, как мне представляется, неподобающим образом. Он поспешил к Третьяку с бумагами, подтверждающими, что ни к вызову комиссии из министерства, ни к возбужденным уголовным делам он не имел отношения. Вероятно, был разговор, касающийся моей персоны.  Мне позвонил Новиков и посоветовал без промедления уехать. Со своей стороны обещал самые лучшие рекомендации.

- Береженного Бог бережет, - деликатно заметил он.

Думаю, Третьяку было чего опасаться. За воровством в хозспособе маячило снятие средств с объектов первостепенной важности, что квалифицировалось как преступление. Если бы эти действия получили бы огласку, он не только не получил бы звезду Героя Социалистического Труда, но и лишился бы звезды Героя Советского Союза, полученной в 1945 году.

Я позвонил прокурору Группы советских войск в Германии Борису Сергеевичу Попову, с которым был хорошо знаком, поскольку до назначения на эту должность он служил прокурором Тихоокеанского флота.  Попов сообщил мне о  вакансии заместителя прокурора Группы советских войск в Германии, и согласование моей кандидатуры с Главной военной прокуратурой не заняло много времени.

Мне его хватило, чтобы довести до логического заключения дела о хищениях на авиаремонтном заводе и в Краснореченской КЭЧ. Шесть лет по приговору военного трибунала округа получил председатель артели старателей Сидоренко. К ним прибавили еще четыре года, присужденных по материалам дела, переданного районной прокуратуре и дошедшего до районного суда. Различные сроки получили старшие офицеры главный инженер завода, начальник Краснореченской КЭЧ, другие причастные к хищениям должностные лица.  Все они были уволены из Вооруженных Сил.

НЕМЕЦКИЕ МАТЕРИАЛЫ

Штаб Группы советских войск в Германии размещался в Вюнсдорфе - городке в сорока километрах от Берлина. Естественно,  и прокуратура группы располагалась там же. Так совпало, что день моего прибытия и вступления в должность заместителя прокурора группы был последним рабочим днем для прокурора группы Бориса Сергеевича Попова, который уходил в отпуск с выездом, как тогда выражались, в Союз. Естественно, он меня ввел в курс дела.

Неожиданным  оказалось то, что прокуратура группы рассматривала, а затем передавала германской стороне материалы, касающиеся причинения вреда советскими военнослужащими как отдельным гражданам ГДР, так и государству в целом. Материальные претензии заявлялись Главной военной прокуратурой Национальной народной армии ГДР. Признание факта  правонарушения  влекло за собой компенсацию ущерба. Если не изменяет память, Группа советских войск в Германии ежегодно выплачивала в пределах 20-25 миллионов марок ГДР в качестве возмещения ущерба.

Это вызывало не всегда адекватную реакцию командования. Тем более что военнослужащие Советской Армии, совершившие преступления против местного населения, задерживались, а иногда даже арестовывались и помещались в тюрьму полицией ГДР.  Приходилось разъяснять: Советский Союз признал международный правовой статус  Германской Демократической Республики. Если кто-либо из иностранных граждан совершает преступление на ее территории, то он привлекается к ответственности по законам ГДР.

- Убежденность, что если мы разгромили германский фашизм, то наши солдаты и офицеры могут вести себя на немецкой земле, как заблагорассудится, оставьте при себе! - не раз приходилось повторять  в кабинетах должностных лиц командования Группы советских войск в Германии.

Мне довелось присутствовать на встрече главкома группы войск  и Генерального прокурора ГДР. Между прочим, соратника Эриха Хонеккера, в 1936-1946 годах они отбывали срок в концлагере Дахау.  Главком деликатно поинтересовался, как в Германской Демократической Республике воспринимают преступления военнослужащих Советской Армии.

- Мы обеспокоены. Мы сочувствуем командованию, что их подчиненные совершили неблагоразумные поступки. Но мы не придаем этим фактам политической окраски, - отвечал Генеральный прокурор. - Нас устраивает, как вы расследуете преступления, привлекаете к ответственности виновных. Ваши меры по предупреждению правонарушений мы одобряем и  стараемся оказывать вам в этом всяческую помощь.

Должен сказать, что солдаты и офицеры, направляемые в группу советских войск в Германии, проходили отбор. Если они проявляли  какой-либо негатив, то откомандировывались во внутренние военные округа. Статистика подтверждала, что в Группе советских войск в Германии преступность была кратно меньше, чем во внутренних округах. Прокуратура группы заканчивала в пределах тысячи с лишним дел в год. В Дальневосточном военном округе их было в три раза больше.

Группа советских войск в Германии включала в себя пять сухопутных армий. Части были развернутыми. Так, личный состав полка насчитывал две тысячи человек. Общая численность группы  составляла полмиллиона человек. Боевая подготовка шла днем и ночью. Один полк убывал с полигона - другой полк туда становился. «Ну когда ты, сволочь,  успел?» - не раз задавал сам себе  вопрос при встрече с солдатом, совершим преступление.  Правда,  разговор с обвиняемым строился сдержано и вежливо.

В дачном массиве неподалеку от Лейпцига был убит немолодой мужчина. По данным органов ГДР, это был бывший эсэсовец, сотрудничавший с разведкой ФРГ. Коллеги не исключали, что его могли убрать за ненадобностью. Однако поставили в известность нас, поскольку рядом с дачным массивом дислоцировался стрелковый полк.

Мы раскрыли преступление, совершенное военнослужащим из корыстных побуждений. Он увидел в руках пожилого немца крупные купюры. Оставил часть, убил человека, взял деньги... Представители полиции и госбезопасности поблагодарили нас: наша работа позволила избежать ложного следа.

Расследовали  изнасилование медсестры госпиталя ГДР, который стоял в окрестностях Потсдама неподалеку от госпиталя группы войск.  Потерпевшая обратилась в полицию, где поставили в известность военную прокуратуру ГДР. Коллеги позвонили нам, и я со следователями на «Волге» прокуратуры группы войск выехал на место.

При прибытии нам стало известно, что полиция ГДР задержала двух солдат, они дали признательные показания и были заключены под стражу. Это было не первое преступление, совершенное советскими военнослужащими и раскрытое полицией ГДР  по горячим следам. Мне приходилось довольно часто отправляться в разные концы страны,  где были расквартированы наши части, и работать во взаимодействии с полицией ГДР. Когда из Хабаровска приехали жена и дочь,  я показывал им  достопримечательности ГДР, вероятно, не хуже экскурсовода.

Увеличение в Советском Союзе цены изделий из хрусталя, который был отнесен к предметам роскоши, работники «Военторга», также некоторые жены командиров восприняли  как возможность для обогащения.  Хрусталь, от стопок до напольных ваз,  скупался по прежним ценам,  вывозился в Союз и сдавался в комиссионные магазины, что мы квалифицировали как злоупотребления. И, естественно, пресекли это довольно распространенное в группе войск мошенничество.

Расследование вывело на хищения другого порядка. Не секрет, что на 23 Февраля, 1 Мая, 7 Ноября в частях группы войск устраивали торжественные приемы.  Между собой мы называли их цумволями (от немецкого выражения «Цум воль!» или «На здоровье!»).

Вопрос очевидный: где брали деньги? Скрывать не стану, работники прокуратуры сбрасывались. И это не вызывало неприятия, поскольку наши германские друзья в дни своих национальных праздников нас принимали и угощали. Знаю, что также поступали и газетчики.

В дивизиях и других соединениях, имевших «Военторги», делали  иначе. Часть продуктов, которые выделялись на довольствие личного состава,  ему не поступало. На деньги, вырученные  от реализации продуктов через «Военторг»,   накрывались банкетные  столы. Когда тайное стало явным, выяснилось, что продавалось продуктов гораздо больше, чем требовалось для покрытия расходов на «цумволи».  Работников «Военторгов», многие из которых перевелись во внутренние округа, на основании возбужденных нами уголовных дел задерживали и привлекали к ответственности через трибунал.

Мы добивались возврата средств и с участников банкетов, т.е. командиров дивизии и армий, о чем я докладывал главкому Группы войск в Германии генералу армии Зайцеву.

- Вернулся из Магдебурга? - уточнил Михаил Митрофанович, имея в виду 3-ю ударную армию, штаб которой дислоцировался в этом городе. - Теперь в 1-ю танковую армию?

- Где украли,  туда и еду,  - отвечал я, понимая, что Зайцева, принявшего Группу войск в Германии с воровским наследством,  моя информация не радует.

- Я тоже не причем! - выговаривал он по телефону кому-то из командармов. - Но чтобы на нас с тобой эти злоупотребления не вешали, ты найди того, кого сменил. И пусть он внесет деньги в финчасть!..

Усилиями нового командования и прокуратуры был положен конец незаконному расходованию средств на проведение банкетов, ради которых урезались солдатские пайки.

Более двух лет я прослужил в Группе советских войск в Германии. Когда крушили берлинскую стену, когда Федеративная Республика Германии поглотила Германскую Демократическую Республику, пожалуй, нашего самого верного союзника  по Варшавскому договору, я недобрыми словами вспоминал Горбачева и  Шеварднадзе. То, что они совершили, иначе как предательством назвать нельзя.

Очевидно и другое. России 90-х годов расходы на поддержание группировки войск были  явно не по силам.

Я СОМНЕВАЮСЬ...

Преступность в Группе советских войск в Германии была ниже, чем во внутренних округах Вооруженных Сил СССР. Однако  преступления совершались на территории другого государства, что вызывало общественный резонанс не только в ГДР, но и в ФРГ, других странах Запада, поэтому благополучие в статистике нас, работников прокуратуры группы войск, не радовало. Признаюсь, за иностранной прессой мы не следили: свободного времени практически не было, поскольку прокурорские проверки и расследования, в том числе уголовных дел, как  и связанные с этим выезды в гарнизоны,  по понятным причинам не укладывались в рамки рабочего дня.

Преступления против местного населения как ничто другое подрывали  авторитет Советской Армии и СССР в целом. Хотя солдаты и офицеры перед направлением в группу войск проходили отбор, однако характеристики, другие составляющие этого отбора не всегда выявляли склонность к правонарушениям. Тем более что многое зависит от самого человека, умения контролировать свои эмоции и поступки.

Вероятно, были какие-то обстоятельства, которые подтолкнули к оставлению части солдата, служившего в Группе советских войск в Германии. Точно могу сказать одно: сделал он это в карауле, т.е. получив на руки автомат.  У него получилось незаметно преодолеть ограждение части, но  через несколько часов скрытных перемещений по чужой стране он проголодался.

В ГДР разрешалась частная торговля, и дезертир направился в небольшой магазин, убедившись, что в нем нет покупателей. Немецкого языка он не знал, хозяйка магазина, пожилая немка, не поняла, что хочет советский солдат, в руках был которого автомат, но не было денег. Выражая недовольство, она стала выпроваживать солдата из магазина.

Он ее убил. Услышав автоматную очередь, в торговый зал вышла дочь хозяйки магазина. Дезертир застрелил и ее... Естественно, он был арестован и осужден. На реакции местного населения на двойное убийство останавливаться не буду: она очевидна. Должен сказать, что убийств подобного рода в ГДР почти не совершалось.  В основном люди гибли, когда они решались на незаконное пересечение границы.

Вообще немцы - законопослушная нация. Если они проходили как соучастники в расследуемых нами уголовных делах, которые, как правило, были связаны с хищениями, то мы в очередной раз убеждались, что организаторами хищений были не местные жители, а наши военнослужащие. Такой была горькая реальность!..

Не менее памятное дело за два с лишним года службы заместителем прокурора группы войск - расследование убийства шестилетней девочки в гарнизоне южнее Берлина. Это была дочь сверхсрочника, переведенного из Риги, латыша по национальности. Кроме нее, в семье было три сына, самому старшему из которых исполнилось четырнадцать лет. Родители отпускали ее гулять во двор только с братьями. Они выпустили из вида сестру на несколько минут.

Поиски  затянулись на полторы недели.  К расследованию подключились правоохранительные органы ГДР. В частности,  проверялась версия,  что девочку  увезла немецкая машина, которая останавливалась на общедоступной трассе, проходившей рядом с военным городком. Нам была предложена помощь кинологов, работавших с собаками, обученными находить трупы.

Как  порой бывает,  ясность наступила вследствие разболтанности и разгильдяйства. Солдат, мывший полы на КПП, решил не тащить  ведро с грязной водой на территорию части, а слить ее в ближайший канализационный колодец. Открыл крышку колодца и увидел чемодан с разрубленной девочкой.

В общем, собаки не понадобились. Мы вернулись к поискам среди личного состава части. Должен сказать, что в самом начале мы обратили  внимание на жившего по соседству сержанта. Молодого, недавно перешедшего со срочной службы на сверхсрочную,  неженатого.  Он  опроверг свою причастность к случившемуся, а каких-либо доказательств  у нас не было.

Мы снова пришли к нему в квартиру со свежевыкрашенным полом. Нашлись свидетели, которые видели его в день исчезновения девочки. Вечером он что-то проносил... Я принял решение вскрыть пол. С командиром части договорился, что если мы каких-либо улик не обнаружим, то пол будет восстановлен теми же солдатами, которые  его вскрывали.

Сбоку одной из досок были обнаружены подтеки крови. С отпиленным куском  доски я поехал в Берлин для определения группы крови на высохших подтеках. Я понимал, что если она совпадет с группой крови девочки, то мы продвинемся в раскрытии преступления.

Директор научно-исследовательского института сказал, что будет получен более точный результат. Как оказалось, тогда,  в начале 80-х годов,  криминалисты ГДР проводили такие экспертизы, какие стали возможны у нас, пожалуй, через четверть века благодаря ДНК.  Пока я дожидался результата, директор института рассказывал, как по химическому составу листвы определяется место  совершения преступления. К примеру, тело убитого было обнаружено в Ростоке, но по листку,  прицепившемуся к одежде,  криминалисты определили, что убийство было совершено в другом конце страны - в Дрездене. Наконец, главное - подписывая данные исследования крови, впитавшейся в половую доску, директор заверил меня, что как минимум на 95 процентов они совпадают с составом крови убитой   девочки.

За изнасилование малолетней полагалась расстрельная статья. И, естественно, -  за убийство.  Тогда не вызывало сомнений, что за преступления, квалифицированные двумя расстрельными статьями,  обвиняемый получал расстрел. Я подписал обвинительное заключение, однако трибунал группы войск счел возможным ограничиться пятнадцатью годами лишения свободы.

Это вызвало возмущение военнослужащих группы войск и членов их семей. Где бы и по какому поводу мы не выступали, нас обвиняли в том, что мы плохо провели расследование, и это не позволило трибуналу вынести смертный приговор. Но были не при чем: похоже, высшая судебная инстанция  уже нацеливала нижестоящие суды, включая трибуналы, на отмену исключительной меры наказания.

Напомню, что несколькими годами раньше аналогичный срок получил военнослужащий, которому вменялось изнасилование девочки в Благовещенске. Но та девочка осталась жива, по заявлению врачей, ее здоровью, в том числе в будущем, ничто не угрожало. А девочка из гарнизона под Берлином была изнасилована, убита и  расчленена!.. Вопрос напрашивался сам: адекватно ли преступным деяниям решение судебной инстанции?

За постсоветские десятилетия, когда исключительная мера наказания вообще не применяется, этот вопрос лишь обострился. Общество, в котором не стало меньше насилия, не приемлет курса на либерализацию уголовного права,  взятого всеми ветвями власти. Естественно, и мне,  не оставившему юриспруденции после увольнения с воинской службы, задают вопрос: зачем даровать жизнь людям, которые совершили злодеяния, немыслимые не только по человеческим понятиям?.. Ведь взрослый лев никогда не станет насиловать подрастающую львицу, и подобным параллелям нет конца.

«Умом Россию не понять,/Аршином общим не измерить./У ней особенная стать/ В Россию можно только верить...» Эти стихотворные строки Федора Ивановича Тютчева известны многим. Но мало кто задумывается, что представляет собой обратная сторона национального менталитета. Приведу пример, причем, не самый удручающий. От полицейского ГДР, охранявшего заключенных в полосатой одежде, которые разбирали кирпичное строение,  я услышал, что если кто-нибудь из них  совершит побег, любой немец, увидевший беглого заключенного,  незамедлительно сообщит об этом полиции.

Поступит ли так каждый житель нашей страны? Я сомневаюсь...

ВОСТОК  -  ДЕЛО ТОНКОЕ

Летом 1982 года я прилетел в Алма-Ату и принял прокуратуру Средне-Азиатского военного округа (САВО). Его войска стояли в трех республиках СССР - Казахской, Киргизской, Таджикской. Командовал войсками округа генерал-полковник Дмитрий Тимофеевич Язов.

В структуру прокуратуры САВО входило девятнадцать гарнизонных прокуратур. Каждый год в июне мы разворачивали  четыре гарнизонных прокуратуры для обслуживания войсковых частей,  прибывавших на уборку урожая. Целинные прокуратуры  функционировали до декабря.

По мере вхождения в курс дела я налаживал контакты с местными правоохранительными органами. Прежде всего с прокуратурой Казахской ССР. Прокурором республики был Галим Бажимович Елимесов, исключительно порядочный юрист, предельно собранный, высококультурный. По национальности он был казахом, до тонкостей понимал местные условия. Я познакомился с  его заместителями,  аппаратом прокуратуры.

Министром внутренних дел Казахской ССР был генерал-лейтенант Андрей Георгиевич Платаев, участник парада Победы в Москве в июне 1945 года. Мы с ним близко сошлись и подружились.

Управление государственной безопасности по Казахской ССР возглавлял  Закаш Камалединович Камалединов. Он заступил на эту должность из ЦК компартии Казахстана и был известен по предыдущей работе первым секретарем республиканского комсомола.

Это были знающие люди. Они оказали мне неоценимую помощь.  Должен сказать, что  нигде прежде, включая  ДВО и группу войск в Германии, я не ощущал в практической плоскости принципы ленинской национальной политики, как это было во время работы в САВО.  Прокурор республики Елимесов на первой нашей встрече предупредил: один неверный шаг - и ты попадешь в неприятное положение. Поэтому я нередко приезжал к Галиму Бажимовичу посоветоваться, как при определении процессуальных решений  не наломать дров в национальных отношениях.

Тогда казахи составляли четвертую часть населения республики, в которой проживало семнадцать с лишним миллионов человек. Кроме русских, много было немцев и корейцев. Издавались газеты на казахском, русском, немецком, корейском языках. В Алма-Ате работали национальные театры, в них ставили спектакли на этих языках. Запомнились постановки  русского театра драмы имени М. Лермонтова. Как правило, до отказа был забит зал театра оперы и балета. Голоса в нем звучали изумительные!..

Как прокурор округа я приглашался на мероприятия, проводимые  горкомом  и обкомом партии, ЦК компартии Казахстана. Когда в зал входил первый секретарь ЦК компартии Казахстана Динмухамед Ахметович Кунаев, все вставали. Двадцать с лишним лет он руководил республикой, был членом Политбюро ЦК КПСС, трижды Героем Социалистического Труда.

Должен сказать, что Кунаев  присутствовал на мероприятиях, организуемых командованием и  военным советом САВО. Причем, не только присутствовал, но и выступал. Помнится,  офицеры отдаленных гарнизонов подняли вопрос о трудоустройстве жен. С работой не возникло незадач, но как отдать ребенка в детский сад, если в нем говорят исключительно на казахском языке?!.

Кунаев попенял члену военного совета округа генерал-лейтенанту Виталию Федоровичу Арапову, что тот замалчивал разрешаемую ситуацию, которая волновала семьи военнослужащих.

- С завтрашнего дня  в детских садах городов и сел, где стоят воинские части, вводятся ставки воспитателей, владеющих русским языком. Дополнительные штатные единицы предназначены для жен офицеров и прапорщиков, - сообщил Динмухамед Ахметович.

- Для нас принципиально важно, что  дети казахов и русских воспитывались вместе, чтобы они знали друг друга и дружили с детсадовского возраста, -  акцентировал внимание он.

Зал встретил сказанное аплодисментами. В другой раз Кунаев отреагировал на слова офицеров, что предоставления жилплощади приходится ждать годами.

- Вы защищаете границы Казахстана, и мы обязаны проявлять заботу о вас. Поэтому выделяем квартиры  военнослужащим во всех вводимых домах, - информировал он, уточнив, что имеет в виду Семипалатинск, другие города, где расквартированы войска.

И это была не декларация: полсотни квартир округ получил на следующей неделе.

После посещения первым секретарем ЦК Алма-Атинского высшего общевойскового командного училища имени маршала Советского Союза И.С. Конева на средства республиканского бюджета началась реконструкция училища. Было сделано много. В частности, оборудован полигон для подводного вождения танков.

К сожалению, встречалось и  другое. При проведении расследований по поручениям первого должностного лица республики оперативность  правоохранительных органов не всегда подкреплялась доказательной базой. По этой причине я как-то отказался подписать обвинительное заключение по уголовному делу, в котором фигурировал военнослужащий.

Должен сказать, что было  давление, когда возбуждались дела в отношении  офицеров, которые состояли в родственных отношениях с лицами, имевшими связи в структурах власти.   Так, обвиненный во взяточничестве офицер военкомата Даурбеков был братом заведующего стоматологической поликлиникой,  где обслуживалось руководство Казахской ССР. Я был приглашен в отдел административных органов ЦК, и мне настоятельно советовали прекратить дело.

- Как вы это представляете? Мы имеем не только свидетельские показания, но и записи самого Даурбекова с суммами взяток и фамилиями взяткодателей, - парировал я

- Тогда пройдем к Динмухамеду Ахметовичу, - сказали мне в отделе административных органов.

Но попасть в тот день к Кунаеву не удалось: у него был долгий телефонный разговор с Константином Устиновичем Черненко, тогда генеральным секретарем ЦК КПСС и председателем Верховного Совета СССР, который в 30-х годах проходил срочную службу в Казахстане.

Приструнить меня не удалось, и дело Даурбекова было направлено в трибунал. Как и дело сына председателя республиканского госплана, офицера медицинской службы, виновного в ДТП со смертельным исходом.

После критики на пленуме ЦК компартии Казахстана, с которой выступил председатель совмина Нурсултан Абишевич Назарбаев, лишился должности и председатель госплана. В стремлении обеспечить родственников квартирами Тофик Галеевич Мухамед-Рахимов  пренебрег законодательными  и этическими нормами.

При расследовании дела о хищениях в особо крупных размерах  с привлечением работников Нарынского УВД Киргизской ССР я узнал о фактическом существовании в республике шариатского права и шариатских судов. Следователи из Нарына не скрывали, что пострадавшие от воровства и других бытовых  правонарушений  обращаются не в местные правоохранительные органы, а в шариатский суд, который вершили старейшины.

- Признанный виновным возмещает ущерб баранами либо одеялами ручной работы, - втолковывали мне офицеры следственного управления УВД. - Решение суда выполняется в день его принятия.

В общем, восток - дело  тонкое. Было о чем задуматься на шестом десятке  Советской власти!..

ПАТИМАТ БЫЛА НЕПРАВА

Во время службы в Средне-Азиатском военном округе мне пришлось заниматься расследованием хищений при закупках продовольствия. Должен сказать, что с воровством при закупках я сталкивался в ДВО и группе войск в Германии,  однако хищения в САВО отличались  масштабностью. Причина этих преступлений для меня была очевидна  - контроль при закупках по существу отсутствовал.

Когда мы проанализировали объемы закупленных овощей и картофеля учебной дивизии, личный состав которой составлял порядка десяти тысяч человек, то сделали вывод: финансовой службой округа оплачено два объема овощей и картофеля,  проходивших  по чековым требованиям и другим документам, естественно, фиктивным. При этом один объем на склады не поступал, следовательно,  разворовывался работниками заготконтор и продслужб. Правда,  последние были гражданскими лицами. Значительные хищения были выявлены и в снабжении мясными изделиями.

Такая деталь: если бы мы днем не изъяли в Сокулукской заготконторе документы, то вечером они бы сгорели. Для этого был приготовлен керосин. Как дальше развивались бы события, представить несложно: разбитое окно, пролитый керосин, спичка - и концов не найти.

Когда я  изучал документы по фиктивным закупкам овощей и картофеля,  в ведомостях на выдачу наличных сдатчиков овощей упоминались знакомые мне фамилии. Теребилов, Рекунков, Савинкин, ну и другие фамилии якобы сдатчиков из Пржевальска. На столе в заготконторе я увидел очередной номер журнала «Социалистическая законность», издаваемый Генеральной прокуратурой СССР. Вот почему фамилии были мне известны!.. Я нашел прочитанную мной ранее публикацию с совещания в Москве. Фамилии его участников, упомянутые в публикации, оказались вписаны в фиктивные документы!..

Поскольку дело было обширным, мы его разделили.  Материалы, в которых фигурировали только  гражданские лица, были переданы прокуратуре Киргизской ССР. Дальнейшее расследование показало, что с воровством были связаны убийства, в том числе председателя совета министров республики.

Что еще хочу сказать? За время службы я несколько раз сталкивался с хищениями в сфере заготовок и овладел методикой расследования этих дел. Каждое из них само по себе непростое. Но когда ты его раскроешь, доказательства собираются без особого труда. Только надо работать!..

К сожалению, в последние годы, когда закупки стали называть государственными закупками, я не раз убеждался, что следствие не утруждает себя, рассчитывая получить желанный результат, как выражались Ильф и Петров, на блюдечке с голубой каемочкой. И еще одно наблюдение: если в советское время к хищениям в сфере закупок были причастны завскладами, делопроизводители, начальники продслужб частей, то теперь криминальные схемы рождаются на окружном уровне, а то и выше.

Правда, по сути ничего не изменилось: ищи на стыках денежных потоков, которые идут от военным к гражданским, - и ты наткнешься на воровство. Помню, как мы выявили хищения в банно-прачечных комбинатах ГДР. Не секрет, что не каждая часть группы войск имела помывочную и постирочную. Естественно, прибегали к услугам, оказываемым в  местах дислокации. Возрастающие год от года суммы платежей вызвали у нас удивление: солдаты несут службу или же они только моются?.. Немец, главбух с опытом, отпираться не стал и посчитал, сколько марок было украдено. Трибунал присудил три года лишения свободы офицеру, причастному к этим махинациям.

Воровство полушубков, белых и черных,   задуманное и осуществленное сержантом, призванным из Дагестана и назначенным завскладом, ассоциируется у меня с известным поэтом. Верней, с его женой Патимат, которая позвонила и попросила не привлекать к уголовной ответственности племянника. Того самого сержанта, по команде которого ворованные полушубки продавали солдаты.

- Ваш племянник - организатор преступления, - объяснил я Патимат, когда она мне перезвонила.

- Мы заплатим деньги, компенсируем ущерб, - сказала она.

- При всем уважении к вашему мужу, известному на весь Советский Союз стихами и песнями, - не могу! - отвечал я. - Ваш племянник нарушил закон и будет осужден!..

Естественно, трибунал не принял во внимание родственные связи: обвиняемый получил десять лет лишения свободы. Не остались безнаказанными и соучастники преступления.

Сам себя приговорил к исключительной мере наказания генерал-майор погранвойск командир оперативно-войскового отдела Средне-Азиатского пограничного округа. На этот отдел замыкались четыре погранотряда, дислоцированные в Таджикской ССР. На строительство здания оперативно-войскового отдела в столице республики городе Душанбе были выделены централизованные вложения. Вероятно, их следовало возвратить в бюджет, поскольку оперативно-войсковой отдел получил двухэтажное здание на безвозмездных условиях. Кстати, во многом благодаря авторитету генерала.

Однако он решил положить деньги в карман, поделившись с должностным лицом, имевшим отношение к переданному зданию. Когда афера вскрылась, генерал повесился.
С дислоцированным в Таджикистане Пянджским погранотрядом связана другая неприглядная история. Как известно, раненным в Афганистане военнослужащим Советской Армии государство устанавливало выплаты в зависимости от тяжести ранения. При проверке жалоб, поступивших командиру Пянджского погранотряда,  я обнаружил письмо от студента МГИМО,  награжденного орденом Красного Знамени, который три года не получал выплат по ранению.

Таких жалоб было множество. Их написали ребята, отмеченные   орденами Ленина, Красной Звезды, другими государственными наградами. Всем им не переводились выплаты за ранение годами! Как пояснил командир отряда, средства на эти цели не выделял округ. Как нетрудно было догадаться, округу не выделяла Москва.

- Я свои деньги должен выкладывать? - спросил он у меня, давая понять, что с него спрашивать не за что.

Такое отношение меня не устраивало, тем более что запросов по поводу неполучения денег на данные выплаты командир отряда не представил.

- Вы будете арестованы за халатное отношение к выполнению должностных обязанностей!  Отправляйтесь домой за туалетными принадлежностями, после чего поедете с нами в следственный изолятор! -  заявил я полковнику в присутствии прокурора гарнизона.

Командир отряда позвонил командующему войсками округа, который попросил к телефону меня. Я своего мнения не изменил: три месяца задержки выплат по ранению как-то объяснимы, три года - это уже должностное преступление.

Предписание прокуратуры округа получило огласку, и дело сдвинулось с мертвой точки. На мое имя приходили благодарности от ребят, служивших в Пянджском погранотряде. Долги по выплатам им погасили. Должен сказать, что этот погранотряд, как Московский, Горно-бадахшанский, Термезский и другие, можно сказать, не выходил из боев. Наши войска вошли в Афганистан, в частности, дивизия Средне-Азиатского военного округа стояла в Кандагаре.

Офицеры отдела общего надзора прокуратуры САВО ежемесячно посещали госпиталя округа, где находились на излечении раненные в Афганистане военнослужащие, консультировали ребят по всем вопросам. От освобождения от сельхозналога родителей до возможностей протезирования. К сожалению, производств этого профиля в Средней Азии не существовало, и надо было обращаться на Украину, в чем мы помогали, насколько это было возможно.

Должен сказать, что за годы службы в САВО я познакомился и подружился со многими командирами соединений. К примеру, 78-й танковой дивизией  командовал полковник, а затем генерал-майор Анатолий Васильевич Квашнин. Я знал, что он не кадровый офицер, а был призван на два года после окончания института в Кургане, после чего не возвратился на гражданку, а остался в войсках и быстро продвинулся по службе. Мне импонировало, что он обращался в прокуратуру округа, тем самым избегая ошибочных решений, на чем теряли авторитет другие командиры.

В Хабаровске я встречался с генералом армии Квашниным, когда он возглавлял инспекторскую проверку Генерального штаба. Нам было что вспомнить, о чем поговорить.

Начальником штаба САВО был генерал-полковник Архипов. Позднее Владимир Михайлович был повышен в звании, назначен заместителем министра обороны - начальником тыла Вооруженных Сил СССР. Прибыв в Хабаровск в командировку, он разыскал меня. И мы целый вечер с теплотой вспоминали о былом, о тех, с кем служили в разные годы.

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Когда я служил прокурором Средне-Азиатского военного округа, освобождалась должность начальника следственного управления Главной военной прокуратуры, и ее предложили мне. Узнав об этом, командующий САВО генерал-полковник Дмитрий Тимофеевич Язов убедил меня не переводиться в Москву.

Конечно, между командованием и прокуратурой округа возникали разногласия, но при этом мы находили взаимопонимание. Правда,  в Главной военной прокуратуре мой отказ не только не поняли, но сделали не лучшие для меня выводы. Работая в  должности прокурора округа, которая предполагала звание генерал-майора, я  пять лет оставался полковником.

С Язовым, назначенным заместителем министра обороны по кадрам, мы встретились в Москве на координационном совещании по вопросам борьбы с преступностью, и он обратил внимание на мои погоны. И присвоение мне очередного воинского звания состоялось по инициативе министерства обороны, а не Главной военной прокуратуры, где было принято решение о назначении меня прокурором Дальневосточного военного округа.

Это стало для меня неожиданностью. На Дальнем Востоке я прослужил в общей сложности два десятка лет, если иметь в виду  взвод и роту 254-го полка и прокуратуры, гарнизонные и окружную. С другой стороны,  родился и вырос я на Дальнем Востоке,  здесь окончил военное училище и заочный юридический институт. Естественно, и отношения в личном плане складывались на Дальнем Востоке, в том числе с коллегами, которые потом переводились в другие округа.

В Хабаровске я представился командующему ДВО генерал-полковнику Михаилу Алексеевичу  Моисееву. Так получилось, что мне пришлось  заниматься делами почти полувековой давности: начиналась вторая, горбачевская,  волна реабилитации. Как известно,  первая волна реабилитации получила название  хрущевской, однако после ее проведения выяснилось, что реабилитация не в полной мере соответствовала законодательству. Поэтому было решено составить заключения о реабилитации заново, в том числе по подведомственным нам делам, связанным с осуждением не только военнослужащих, но и гражданских лиц, которым предъявлялись обвинения в шпионаже и измене Родине. И я как прокурор округа утверждал эти заключения.

Был создан специальный отдел, но когда выяснилось, что количество дел измеряется тысячами, я принял решение подключить к их рассмотрению всех офицеров аппарата прокуратуры округа.  Что касается офицеров созданного отдела, то из них сформировалось нештатное подразделение по обучению молодых следователей. И это не преувеличение: они участвовали в расследовании конкретных уголовных дел. Я имею в виду  как выпускников институтов, так и переведенных в штат прокуратуры  офицеры, получавших юридическое образование заочно.

Должен сказать, что знакомство с делами изменило мое мнение о Сталине, некоторых  лицах высшего руководства страны, которые с приходом к власти Хрущева обвинялись в репрессиях. Как мне представляется, нельзя не учитывать человеческий фактор - желания продвинуться по службе. Не отсюда ли убеждение: чем больше я разоблачу шпионов, чем успешней сложится моя карьера?..

Пьянство, загулы, разврат бывшего руководителя НКВД Ежова невозможно было скрыть. После изобличения он был снят с должности, осужден и расстрелян. А сотни тысяч загубленных им жизней канули в неизвестность. Но ведь он своими докладами создавал миф о шпионаже и измене родине должностными лицами партийных и советских органов. Нарушения законности стимулировались внутри органов госбезопасности, а не насаждались извне!

Из различных источников известно, как Горький спас писателя Бабеля, убедив Сталина, что бывший боец и политработник 1-й конной армии - не враг советской власти. Правда, когда Горького не стало, Бабеля расстреляли.

Будущий нарком ВМФ Кузнецов, когда командовал Тихоокеанским флотом, встал за защиту начальника Дальневосточного пароходства, которого арестовали. На письме Кузнецова Сталин написал: освободить немедленно.

Еще один пример - дело нивха с северного Сахалина. Оно стало для меня очередным подтверждением, что низовые сотрудники госбезопасности порой не только не имели понятия о законности, но и были безграмотными людьми. Нивх работал сторожем продовольственной базы. Через дорогу от нее стояла такая же база японской концессии. Ее охранял японец, и понятно, что оба сторожа как-то общались друг с другом. Этого было достаточно, чтобы обвинить нивха в шпионаже.

Протокол допроса был написан химическим карандашом. В протоколе я прочитал вопрос: «Вы признаетесь в том, что являетесь шпиёном империалистической Японии?» Да, написано было именно так - «шпиёном».

Ответ воспроизвожу по памяти: «Да, я признаю себя виновным в том, что являлся шпиёном империалистической Японии». А ниже уточнялось, что поскольку такой-то гражданин не умеет читать и писать, он удостоверяет достоверность занесенных в протокол показаний отпечатком большого пальца правой руки.

Отпечатки этого пальца я видел на каждой из полутора десятков страниц. Нивх, как нетрудно понять, ни в чем не виновный, был приговорен к расстрелу.

Напомню, что в Хабаровске дела по обвинению в шпионаже и измене Родине рассматривались выездной сессией военной коллегии Верховного суда СССР. Уже не помню, в каком воинском звании был председательствующий,  но его фамилия - Никитин - в памяти сохранилась. Как и каллиграфический подчерк, можно сказать, образец чистописания. И этим красивым подчерком выводилось: «Приговор привести в исполнение незамедлительно».

И другая характерная подробность: рассмотрение очередного дела выездной сессией военной коллегии Верховного суда СССР занимало пятнадцать минут. Включая уход в совещательную комнату...

Безусловно, расстрелянные посмертно реабилитированы. Но ведь они были лишены жизни после принятия сталинской конституции, согласно которой суд был независим и подчинялся только закону.  Уместно добавить -  и влиянию человеческого фактора.

На что еще невозможно  не обратить внимания, так это на выколачивание признательных показаний. Вообще-то мы не работали со свидетелями, но в первую волну реабилитации, в 50-е годы, свидетели допрашивались. В их числе были врачи, удостоверявшие смерть, сами репрессированные. Верней, некоторые из них, чудом дожившие до реабилитации. Их показания были подшиты, и мы с этими показаниями знакомились.

После допросов, которые сопровождались побоями, людей в камеры доставляли на носилках. Они были не в состоянии передвигаться и оставались на полу умирать. Причиной смерти записывалась быстротекущая пневмония. Это была липа, что подтверждалось показаниями 50-х годов. Из них явствовало, что на допросе человека порой ногами забивали так, что у него были переломаны все ребра.

В одном из дел упоминалось, что секретарь обкома партии Еврейской автономной области, которого вели с очередного допроса, выбросился в раскрытое окно и таким образом покончил с жизнью. Поступок объяснимый, если знать, что секретаря обкома партии избивали до такой степени, что он лишился глаза.

Знакомясь с делами, которые вели сотрудники НКВД, я невольно ловил себя на мысли: все ли сделал я для пресечения злоупотреблений, связанных с незаконным воздействием на обвиняемых? Вспомнился эпизод, когда один из следователей, которому предстоял большой объем работы, решил не отправлять обвиняемого в изолятор на обед, а привел в столовую, в которой обедал сам, пристегнул наручниками к батарее, а по другую руку обвиняемого поставил на стол первое, второе, третье блюда.

Конечно, если какие-либо нарушения выявлялись, они карались беспощадно. И не только в военных и территориальных прокуратурах, но и во всей правоохранительной системе. Начиная с 50-х годов, в СССР, по признанию его зарубежных ненавистников, коммунистическом, а значит, тоталитарном государстве, законность была поднята на такой уровень, о каком в странах, считавших себя демократическими, пожалуй, не мечтали. Хотя не обходилось без отклонений...

У моего коллеги из прокуратуры Комсомольского гарнизона, который дослужился до полковника,  сын окончил Высшую школу милиции. Распределился в ОВД Комсомольска и в составе группы забил на допросе обвиняемого ночью до смерти. Естественно,  был привлечен к уголовной ответственности, как и другие «молотобойцы».

Отец не дождался сына, отбывшего наказание, и скончался на почве переживаний. Ему не давал покоя вопрос: почему его сын стал извергом?..

В последние годы мы чаще говорим в победе в 45-м, о космическом полете в 61-м, но замалчиваем о репрессиях,  начавшихся в период военного коммунизма и продолжавшихся до 50-х годов. Кровь миллионов безвинных, как мне представляется,  сводит на нет все достижения советской эпохи.

СЛЕД ЗОРГЕ

Более двенадцати с половиной тысяч дел по реабилитации лиц,  незаконно осужденных в 30-е годы,  было рассмотрено прокуратурой Дальневосточного военного округа. Большинство из них было приговорено к исключительной мере наказания - расстрелу.

Не миновали этой участи и  чекисты, организаторы этого конвейера смерти. В частности, были расстреляны начальник управления НКВД по Дальневосточному краю Дерибас, его заместитель Западный (Кессельман), замнаркома лесной промышленности СССР Коган и другие.

Как нетрудно понять, в вынесении смертных приговоров по меньшей мере двенадцати с половиной тысячам дальневосточникам, как военным, так и гражданским, в составе «тройки» участвовал Дерибас. Но их было гораздо больше, ведь одновременно с нами реабилитацией занимались прокуратуры Хабаровского и Приморского краев, Камчатской и Амурской областей, других территориальных образований Дальнего Востока.

Докладывая по телефону о ходе  реабилитации своему руководству в Москве, я признался, что у меня не поднимается рука подписывать заключение о реабилитации Дерибаса, по сути палача,  повинному в смерти десятков тысяч дальневосточников.

В Главной военной прокуратуре меня поправили.

- В чем Дерибас был обвинен?

- В шпионаже, - ответил я.

- Из дела следует, что был шпионом?

-  Шпионом он не был, и в этом я убежден на сто процентов, - сказал я.

- Тогда реабилитируй!..

В итоге палач оказался  жертвой. На основании этой же аргументации были реабилитированы начальники республиканских, краевых, областных управлений НКВД, другие должностные лица, устроившие небывалое в истории уничтожение собственного народа. Мне известен лишь один пример, когда изверг в погонах чекиста не был реабилитирован. Я имею в виду Фриновского, который находился на разных должностях НКВД и даже был наркомом ВМФ, правда, непродолжительное время. Естественно, меня заинтересовало, почему Фриновского не реабилитировали.

Выяснилось, что после назначения наркомом внутренних дел Берии  работала комиссия, созданная для рассмотрения деятельности наркомата в годы  руководства Ягодой и Ежовым. Эта комиссия не только рассматривала дела  и выпускала невинных людей из лагерей и тюрем. Она привлекала к ответственности таких, как Фриновский. Причем, по статье уголовного кодекса, но кого еще, кроме Фриновского, тогда привлекли за репрессии, повторяю, мне неизвестно. Что касается упомянутой комиссии, кстати, созданной Сталиным, то ее работа была свернута с началом войны.

Был реабилитирован и замначальника управления НКВД по Дальневосточному краю Западный (Кессельман). Но случившееся с его женой в очередной раз подтверждает, что страна пребывала в кровавой бане. Она работала машинисткой в управлении НКВД, была на двенадцать лет моложе мужа. Когда его арестовали, задержали и ее. Она была допрошена, но поскольку камеры с обвиняемыми были переполнены, ее поместили в камеру, в которой содержались приговоренные к высшей мере. Надо полагать, на некоторое время поместили. Но когда из этой камеры выводили на расстрел, ее там не оставили. И расстреляли, если уместно так сказать, за компанию. Без приговора и постановления суда. В ее деле мы нашли  протокол первого допроса, оказавшегося  последним. Вот какое было время!..

Я читал дело о связной Зорге. Он знал ее лично, и когда она приезжала в Японии, передавал ей письменную информацию, естественно, зашифрованную. В управлении НКВД по Дальневосточному краю ей предъявили обвинение в шпионаже в пользу Японии и расстреляли.

Как известно, Зорге общался в дипломатических кругах Японии, был знаком с послом Германии в этой стране. Когда я читал дело, возбужденное против него в Хабаровске краевым управлением НКВД,  я был шокирован доводами следствия. Оно обвиняло Зорге в том, что он в Японии снабжал дипломатов, в том числе германского посла, секретной информацией о СССР. Ну откуда он мог взять эту информацию, если был вывезен из  России, еще царской,  в трехлетнем возрасте?.. Похоже,  сотрудники НКВД, фабриковавшие дело против Зорге, не задумывались над очевидным в стремлении как можно больше людей подвести под расстрельную статью?

Как мне кажется, лишением связной, работавшей с Зорге длительное время и репрессированной в Хабаровске, объясняется его провал. Но почему это умалчивается в статьях и книгах о нем?.. Создается впечатление, что органы госбезопасности, погрязшие в крови соотечественников в 20-50-е годы, пытаются выгораживать, скрыть их в вину в том числе за гибель Зорге. Но я лично читал постановление НКВД об отзыве Зорге из Японии!..

Как мне кажется, если бы изверги в форме госбезопасности не были бы реабилитированы,  если бы общество воспринимало их не как жертв, а как палачей, мы вряд ли имели то, что имеем до сих пор. Я имею в виду продолжающее выколачивание показаний, других форм издевательства над подозреваемыми и обвиняемыми. Много раз я встречался с коллегами из других стран, мы говорили о работе следствия, о жестокости, которую пока не удается изжить. Но если в других странах это отдельные случаи, то у нас это система, и никто меня не убедит в обратном!..

Летом 1982 года, когда я работал заместителем прокурора ДВО, ко мне обратился майор управления КГБ по Хабаровскому краю. Как я узнал позже, он имел степень кандидата юридических наук и недавно возглавил отдел с перспективой получить звание полковника.

Мы были вдвоем в моем кабинете, и майор положил на стол два тома с материалами уголовной проверки. Солдат, имевший художественные навыки, по заданию командования рисовавший схемы и другие наглядные материалы, обвинялся в сборе совершенно секретной информации и стремлении передать ее потенциальному противнику.

Я посмотрел оставленные майором материалы. К примеру, иллюстративные сведения об аэродромах Воздвиженки, Возжаевки, других гарнизонов. В частности, о  взлетно-посадочных полосах, заправочных пунктах, прочие данные, касающиеся их использования в военное время и не подлежащими разглашению.

С одной стороны, солдат делал то, что ему было сказано. С другой стороны, если он намеревался передать нарисованное куда-либо,  основания для беспокойства не были беспочвенными.

Поскольку я переводился в Группу советских войск Германии, эти два тома я передал контрразведке ДВО. И обратил внимание на то, что меня смутило. Ну не мог солдат срочной службы перемещаться с одного аэродрома на другой, третий, четвертый, чтобы рисовать  схемы и остальное!..

Прошло несколько месяцев, я прилетел в отпуск в Хабаровск, поскольку здесь оставалась семья, случайно встретил офицера контрразведки округа.

- Исключили из партии, уволили из органов, - услышал я от него, когда поинтересовался, как были использованы предоставленные майором материалы.

Короче говоря, дело было сфабриковано. Ну а почему возникла  мысль о солдате-шпионе, выстраивались надуманные факты мне, как и контрразведчикам, было понятно. Майор получил должность полковника и очень хотел показать, что в его назначении не ошиблись. В общем, обычный карьеризм. Правда, статья, по которой солдат-художник привлекался к уголовной ответственности, была расстрельной.

ПРАВОВАЯ КУЛЬТУРА

Приступив к исполнению обязанностей прокурора Дальневосточного военного округа, я обратил внимание на статистику  преступности. Она кратно превышала данные по Средне-Азиатскому военному округу, где я служил до перевода в Хабаровск.

Выехал в 192-ю дивизию, которая стояла в Благовещенске. Как заверили меня в штабе округа, это была хорошая дивизия в плане боевой и политической подготовки. Но статистика по преступности шокировала... Пришел в казарму, поговорил с солдатами, сержантами, офицерами. Естественно,  встретился с командиром  дивизии. Отдельный разговор был с прокурором Благовещенского гарнизона. Та же статистика свидетельствовала: число осужденных в Дальневосточном и Средне-Азиатском округах было примерно равным. Но по количеству учтенных преступлений ДВО на протяжении ряда лет в шесть-семь раз превосходил САВО!

Характерный пример - два солдата, грубо говоря, набили друг другу морду. Один нехорошо отозвался о девушке другого, тот обиделся, пустил в ход кулаки и, естественно, получил сдачи.  Мордобой получил отражение в статистике гарнизонной прокуратуры, которая зафиксировала  два воинских  преступления. Ведь правонарушителей было двое. Вопрос: имела ли отношение эта стычка к воинским преступлениям?

Я вспомнил наставления командира  полка Василия Ивановича Петрова, под началом которого довелось служить после военного училища. Позже Василий Иванович командовал 39-й Тихоокеанской стрелковой дивизией, 5-й армией, Дальневосточным военным округом, дослужился до  Маршала Советского Союза. «Солдаты дрались, дерутся и будут драться,  - говорил полковник Петров нам, молодым офицерам. - Солдаты - не благородные девицы с институтским воспитанием.  Не может быть такого, чтобы между солдатами не было конфликтов. Задача командира - различать, где конфликт по службе, а где - на личной почве. И руководствоваться дисциплинарным уставом...».

Прокурор Благовещенского гарнизона не скрывал: дела возбуждались даже тогда, когда предполагалось, что  трибунал не признает состава преступления. У него сложилось убеждение, что любое прокурорское вмешательство  на пользу.  Но оправданный трибуналом военнослужащий - это не только прокурорский минус, но и  сомнения в правомерности какого бы то ни было наказания,  в конечном счете расшатывание воинской дисциплины. Ведь оправдание судом получает такую же огласку, как осуждение.

После командировки я встретился с командующим войсками округа Михаилом Алексеевичем Моисеевым и членом военного совета  начальником политуправления округа Вячеславом Ивановичем Ворониным. Договорились о проведении встреч с участием командиров частей и прокуроров гарнизонов для повышения уровня правовой культуры. Должен сказать сразу:  мы не призывали к сокрытию преступлений. Разговор был о другом - чтобы дисциплинарные взыскания обретали юридическую форму, чтобы командиры, формулируя эти взыскания, выносили постановление с мотивировкой об отсутствии состава преступления.   В итоге  мы подняли  авторитет командиров частей, разгрузили гарнизонные прокуратуры, приблизили  статистику к реалиям воинской службы.

Что еще запомнилось с того времени, когда газеты пестрели заголовками о перестройке, гласности, новом мышлении? Бюро Хабаровского крайкома КПСС рассмотрело массовые нарушения правопорядка в Солнечном районе, и на его заседание были приглашены представители «Главспецдальстроя» и прокуратуры округа.

Напомню, что основу «Главспецдальстроя» составляли военно-строительные отряды, один из которых дислоцировался в поселке Солнечном. В майские праздники на танцах произошел конфликт между учащимися  СПТУ и военнослужащими-строителями. Те и другие были нетрезвыми. Стычка имела продолжение: солдаты с  ощущением обиды прибежали в казарму, подняли сослуживцев и взбудораженной толпой устремились на поиски пэтэушников. И, пожалуй, главное: пробегая по улицам поселка, военнослужащие кидали камни  в окна многоквартирных домов.

Выездное заседание бюро не ограничилось разбирательством случившегося: оно заслушало первого секретаря Комсомольского-на-Амуре горкома партии, руководителей других городов и районов, в которых находились военно-строительные отряды. Первый секретарь крайкома КПСС Алексей Клементьевич Чёрный был недоволен выступлением начальника УВД края: оно было перегружено статистикой и не содержало аналитики. Почему конфликт стал возможным? Что надо предпринять для того, чтобы отношения между местным населением и военнослужащими строились на доброжелательной основе?
Чёрный предоставил слово и мне. Прокуратура округа  отреагировала на хулиганские действия: те, кто бил окна, были выявлены, против них мы возбудили уголовные дела, и каждому грозил реальный срок. С представителями «Главспецдальстроя» мы посетили СПТУ, встретились с преподавателями и мастерами производственного обучения, с самими ребятами. Ведь кто такие пэтэушники? Это без пяти минут солдаты.

Была достигнута договоренность о  регулярных встречах с солдатами и офицерами. В том числе о совместных вечерах отдыха, чтобы военнослужащие и учащиеся ПТУ сообща готовили  вечера, что исключило бы стычки  из-за девчат, как это случилось, вылившись в хулиганство.

«Вот это конкретные меры!» - резюмировал первый секретарь крайкома, и должен сказать, что их выполнение прокуратура округа держала на контроле.

Начало 90-х годов - тяжелое время. Не только потому, что Советского Союза не стало.  Денежное довольствие не выплачивалось по три месяца. Сокращались части, и это било по семьям офицеров и прапорщиков.

Войсками округа командовал генерал-полковник Виктор Иванович Новожилов. Мы были знакомы по предыдущей службе и хорошо понимали друг друга. К сожалению, рыночные отношения не обошли стороной Вооруженные Силы. Остро не хватало топлива, и рассматривались варианты приобретения угля и мазута, чтобы котельные частей и городков не остановились, а люди не замерзли.

Реализовывалось неиспользуемое имущество, прежде всего техника, а на вырученные средства закупалось топливо. При мне обсуждался вопрос о продаже дачи командующего в пригороде Хабаровска, которая больше известна как дача В.К. Блюхера. Она не использовалась командованием в личных и  служебных целях.  Пустовала и гостиница вблизи дачи, предназначенная  для семейного отдыха офицеров. При этом необходимо было обслуживать, отапливать и охранять всю эту недвижимость.

Я посоветовал Виктору Ивановичу согласовать продажу имущественного комплекса на уровне министерства обороны, и он после командировки в Москву поставил меня в известность о договоренностях.  Сделка оформлялась через ГлавКЭУ, если точней, через КЭУ округа. Появилась ясность  с приобретателем имущественного комплекса: он переходил «ДальРЭО» - хабаровской компании, которая в своей деятельности  ориентировалась на государственные структуры.

Одно меня смущало, и об этом я прямо сказал Виктору Ивановичу - договоренности с министерскими кадрами были устными. Что произошло потом, известно: Новожилов был освобожден от должности командующего войсками округа по приказу министра обороны Грачева. Договоренности, не закрепленные документально, вышли для него боком...

Вообще тогда много продавалось. Появились частные фирмы, которые специализировались на разборе кирпичных строений ликвидированных воинских частей. А сколько аэродромов лишились плит со взлетно-посадочных полос!.. Прокуратура округа пыталась отслеживать имущественные сделки, но реальность была такова, что  нам не хватало рычагов, а нормативная база отставала от реалий рыночной экономики.

В 1992 году после пяти лет работы прокурором Дальневосточного военного округа я уволился со службы. Мне исполнилось 59 лет, и кое-кто из московских коллег иронизировал надо мной: я оказался единственным прокурором ДВО, родившимся на Дальнем Востоке. И, естественно, перевелся сюда не для получения генеральского звания, а чтобы остаться здесь на всю оставшуюся жизнь.

Служба закончилась, но работа в юриспруденции продолжилась.

ЗА ДЕРЖАВУ ОБИДНО!..

Переход на пенсию не поменял моего мировоззрения. Я убежден, что конституция и федеральные законы защищают права человека. Особенно тех, кто сам не в состоянии сделать это в силу ряда причин.

Пожалуй, главная из них - сложности законодательных норм, позволяющие вольно трактовать их. Умение правильно толковать закон приходит с опытом, как и понимание его смыслового содержания. Это позволило мне после увольнения из Вооруженных Сил помогать гражданам, чьи права были нарушены.

Впрочем, они нарушаются и сейчас, когда правовую основу новой российской государственности, которая ведет отсчет с декабря 1991 года,  можно считать сформированной. Как правило, законы ясны, но правоприменение оставляет желать много лучшего.

Разящий пример - нарушение прав участников Великой Отечественной войны и ветеранов боевых действий, а также членов  семей этих военнослужащих.  Как известно, государство обеспечивает их льготами, которые прописаны в законах. Однако наши чиновники стремятся урезать объем этих льгот.

Если память не изменяет, мы потеряли в Афганистане больше четырнадцати тысяч человек. Я сам был очевидцем, как в Пянджском погранотряде выдавали груз 200.  Печальные лица родственников, плач матерей невозможно передать словами.   Государство приняло меры, чтобы каким-то образом сгладить это горе. В законе прописано, что вдовы, родители, дети погибшего военнослужащего получают прибавку к пенсии по потере кормильца.  Она  составляет 32 процента  минимальной пенсии по старости. Когда-то эта прибавка была в пределах двух тысяч рублей. Позже она  неоднократно индексировалась.

Согласитесь, не слишком большие траты  для государственного бюджета. Однако военкоматчики находят уйму причин, что эту прибавку не выплачивать.

У меня на столе письмо-разъяснение  приморского крайвоенкомата. Оно касается дочери офицера, погибшего при исполнении обязанностей военной службы в Афганистане, награжденного орденом Красной Звезды, почетной грамотой президиума Верховного Совета СССР.  Когда его не стало, ей было восемь лет. Естественно, она окончила школу, получила  образование, теперь работает. И, будучи школьницей и студенткой,  ни разу не получала прибавку к пенсии по потери кормильца!

Очевидно, что ее мать, вдова офицера, командира взвода в афганскую войну,  вырастила дочь, обходясь без этой прибавки. Но они обе вправе обращаться в суд без срока давности и добиваться возврата неполученных денег. Думаю, для вдовы офицера-афганца и его наследницы это вопрос не столько материальный, сколько моральный. Поскольку эта более чем скромная прибавка означает, что  Родина, интересы которой их муж и отец отстаивал с оружием в руках на территории соседнего государства, не забыла о нем.

Но что сообщает очередное письма крайвоенкомата?

Суть ответа - прибавка не положена, поскольку она носит «сугубо персональный характер». Но ведь это не так!.. Закон гласит: пенсионные надбавки зависят от статуса военнослужащего, и в случае его смерти переходят наследникам, включая жену, родителей, детей.

А сколько аналогичных отказов наследникам приходит из хабаровского крайвоенкомата!.. В последнее время в заявлениях в судебные органы я формулирую исковые требования так: прошу признать незаконными действия крайвоенкома Н.Н. Глинина, который отказал в назначении пенсионной надбавки такому-то гражданину. И суд нередко принимает мои формулировки, обязывая крайвоенкома произвести выплаты.

Должен сказать, что ежегодно офицеры окружного финансового управления проверяют хабаровский, приморский, другие региональные военкоматы. Проверка занимает не один месяц: только в Хабаровском крае проживает более ста шестидесяти тысяч человек, ушедших на пенсию из подразделений округа. Но что в центре внимания офицеров-финансистов? Исключительно перерасходы в пенсионных выплатах.

Что ж, выявляется и такое. При этом проверяющих абсолютно не интересуют невыплаты бывшим военнослужащим и членам их семей. Такова инструкция, следовательно, позиция министерства обороны. Похоже, в нем убеждены, что социальная защита бывших военнослужащих - не их дело. По моему убеждению, это неправильно и ущербно как для Вооруженных Сил, так  и государства в целом. Ведь  людей, непосредственно воевавших либо их близких, права которых ущемлены,   - миллионы!

Я не преувеличиваю. После увольнения со службы в 1993 году  в составе коллегии адвокатов, а позже как руководитель адвокатского кабинета я с помощниками занимался защитой прав участников Великой Отечественной войны и ветеранов боевых действий, а также членов их семей. Только через нас прошло как минимум сто тысяч  пенсионеров этой и других категорий!

Вспоминая свою работу в гарнизонных и окружных прокуратурах в советское время,  позволю себе заметить, что жалоб на пенсионное обеспечение у нас почти не было. Сегодня же это лавина!..

Причем, не каждое дело ограничивается подачей искового заявления в суд. Порой требуется заключение военно-врачебной комиссии.  Помню дело, которым я занимался по просьбе жены офицера, участника  Великой Отечественной войны. При наступлении под Москвой его ранило. Пуля насквозь пробила легкое. При этом, подлечившись в госпитале, он вернулся на фронт.  После Победы окончил военное училище.  Завершал службу в штабе Дальневосточного военного округа.

Военно-врачебная комиссия сделала заключение: его смерть была вызвана в том числе военным ранением. На основании этого заключения жена, которой было уже под восемьдесят, стала получать дополнительную выплату. Не Бог весть какие деньги, но удалось добиться соблюдения закона, можно сказать, на все сто процентов.

К сожалению, историй с противоположным финалом куда больше. К примеру, должностное лицо приморского военкомата, сообщая об очередном отказе предоставить пенсионные выплаты,  аргументирует это доводами, опровергнутыми судебной практикой два десятка лет назад! И таких «знатоков»-военкоматчиков не меряно!

Хватает желающих сэкономить на выплатах проливавшим кровь военнослужащим, членам их семей и на высшем уровне. Так, федеральный закон о пенсионном обеспечении, принятый в 1993 году, фактически торпедируется законом 2011 года, регламентирующим всевозможные надбавки и льготы, в том числе пенсионные. Верховный суд по сути поддерживает это разночтение вместо того, чтобы раз и навсегда внести ясность, опираясь на социальную направленность государства, декларируемую конституцией.

Совсем другое и, казалось бы, очевидное. Если нижестоящие суды на основании подготовленных нами исков принимают по двадцать, тридцать, пятьдесят постановлений, обязывающих военкоматы произвести пенсионные выплаты, почему военкоматы продолжают людям отказывать? Почему Верховный суд не выйдет на министерство обороны, которому подчинены военкоматы, чтобы положить конец нервотрепке военнослужащих, прошедших боевые действия, а также их близких?

И последнее. Как известно, в случае удовлетворения исковых требований   проигравшая сторона компенсирует расходы на судебные издержки. В частности, на оплату труда адвокатов. Но ведь компенсируют не «знатоки»-военкоматчики из своего кармана, а государство!

Признаюсь, на эти компенсации я объездил Европу, побывав во Франции, Италии, Испании, отдыхал в Хайнане,  других экзотических местах Юго-Восточной Азии. Потратил миллионы рублей, с одной стороны, честно заработанных мной. С другой стороны, утраченных государственным бюджетом по вине конкретных должностных лиц.

Как говорил в кинофильме «Белое солнце пустыни» начальник таможенного поста, за державу обидно!..

ПРОКУРАТУРА  И  СЛЕДСТВИЕ  ТЕПЕРЬ  ОТДЕЛЬНО

Выделение следствия из прокуратуры - дело  очень сложное. И оно  не прошло безболезненно. Надо сказу  сказать, что целый ряд практических работников, а также теоретиков права  не были согласны с принятым решением. К этой категории отношусь и я. По моему убеждению, выделение  не способствовало выполнению глобальной задачи - борьбе с преступностью и нарушениями закона.
В прокуратуре, помимо следствия, существовал и существует  общий надзор. Он выявляет нарушения закона, принимает меры для их устранения. Если нарушения  были существенны и включали в себя причинение ущерба государства, другие тяжелые  последствия, связанные с жизнью и здоровьем людей, прокуратура возбуждала уголовные дела. А что мы имеем теперь, когда эта функция перешла  следственному комитету?

Мы имеем двойную работу. Сначала проверяет прокуратура методом общего надзора или доследственной проверки. Потом материалы передаются в следственный комитет,  и если нужно возбуждать уголовное дело, то он начинает проверять.

Скажу и о другой стороне прежде общей, а теперь разрозненной деятельности.  После выделения следствия всегда ли оно выполняет указание прокурора, представляет ему дела для изучения и своевременного  принятия мер для устранения нарушений?.. Нестыковочных моментов не меряно,  и  каждый из их сдерживает как оперативность следствия, так  и прокурорское реагирование.

Следствие  - самая сложная из всех форм противодействия преступности. По моему убеждению, следствие как никакая иная составляющая правоохранительной системы  нуждается в квалифицированных  кадрах, которые связаны не столько с конкретным делом, сколько  с общей надзорной работой. Однако при выделении следствия из прокуратуры десять лет назад вряд ли кто из руководителей прокуратуры районного, регионального, федерального звена выделял образцовых работников в создаваемую структуру, ему неподчиненную,  тем более что это не было связано с повышением в должности.

Вывод напрашивается сам: в следствие пришли не самые лучшие кадры. Это подтверждает огромное количество уголовных дел, возбужденных в отношении работников следственного комитета. Они привлекаются к уголовной ответственности, получают реальные меры срокам наказания. Как я считаю, это значительно больше, чем было в предшествующие годы, когда следствие являлось составной частью прокуратуры.

Не хочу сказать, что против прокурорских работников дел  не возбуждают.  Но в таком количестве и в отношении таких  высокопоставленных должностных лиц, как, к примеру,  руководитель следственного управления следственного комитета по Москве, если не изменяет память, дела не возбуждались.

Но если первое время после  выделение следствия высокопоставленные работники прокуратуры, сталкиваясь с изъянами в работе следствия, говорили о необходимости возвращения прежней системы соподчиненности, то теперь, с естественным обновлением состава руководящих кадров,  подобных мнений не услышишь. И не потому, что следствие кардинально улучшило свою работу. Позиция прокуроров более приземленная: зачем загружать себя проблемами следствия?..

И новый генеральный прокурор И.В. Краснов, десять лет работавший следователем прокуратуры, сказал, отвечая на вопрос в Совете Федерации, что выделение следствия он оценивает положительно. Между прочим, вопрос исходил от Е.Б. Мизулиной, которая заседает в Государственной Думе и Совете Федерации почти три десятка лет. Она - доктор юридических наук, заслуженный юрист РФ, считается  специалистом по судебно-правовым вопросам.  Но кем она была  до того, как занялась политикой?

В 1977-1985 годах Мизулина работала консультантом  областного суда, после чего там же, в Ярославле, преподавала в педагогическом институте.  Я это к тому, что не такие кадры, без опыта   практической работы, должны быть двигателями судебно-правовой реформы, а люди, возглавляющие  суды и прокуратуры в регионах, военных округах,  знающие о проблемах изнутри, а не понаслышке. Как-то Мизулина, если память не изменяет,  в качестве заместителя председателя комитета по законодательству и судебно-правовой реформе Государственной Думы приезжала в Хабаровск. На встречу с ней пригласили  судей, прокуроров, адвокатов. Но она не смогла толком ответить на вопросы, интересующие профессиональное сообщество, развернулась и ушла.

Хорошо помню настольные книги следователя - объемные издания с изложением методики и тактики следственных действий,  различных рекомендаций для раскрытия преступлений, других практических советов.  Мы, молодые следователи, зачитывались этими томами!.. Действительно, следствие - это целая наука. Существует общемировая практика, прежде СССР, а теперь РФ, подписали международные конвенции.

Но как эти конвенции у нас выполняются? Скажу так: очень смутно. Я не забыл,  как боролись с незаконными методами ведения следствия в 60-70-е годы, как сам работал следователем. Однако в последние годы об этом никто не заикается ни с трибуны, ни в кулуарах!..
Весной и летом этого года федеральные телеканалы изо дня в день показывали протесты в США, связанные со смертью  афроамериканца Джорджа Флойда при задержании его Дереком Чавеном, служившим в полиции полтора десятка лет. Должен сказать, что у нас тоже убивают. Я знаю случаи, когда забивали насмерть ногами в кабинетах при проведении следственных действий. Как советовал баснописец Крылов, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

Не хочу сказать, что зло остается безнаказанным. Но   информировано ли общество о том, как сложилась жизнь покалеченных следователями-«молотобойцами»? Обнародованы ли списки тех, кто зашел в кабинет следователя и не вышел из него живым?

Основной принцип следствия - презумпция невиновности - нарушается по-прежнему. А ведь даже тогда, когда дело возбуждено и возникли подозрения, человек не считается совершившим преступление. И следствию надлежит мерами, предусмотренными законом, доказать его виновность!..

А у нас бывает, когда человек не устает заявлять о своей непричастности, а следователь всякими теоретическими измышлениями подводит его к тому, что это он совершил. Знаю лично специалиста территориального управления федеральной службы, который отбывает срок за преступление, которого он не только не совершал, но и не мог совершить в принципе. Ибо решение по жалобам о госзакупках принималось открытым голосованием, а он не входил в числе голосовавших. Логика следователя заключалась в том, что этот человек после рабочего дня мог взять ключ на вахте, открыть соседний кабинет, в котором находилось дело о госзакупках, ознакомиться с  его содержанием в корыстных целях. Между тем принятое открытым голосованием решение не обжаловалось и не отменялось.

Я  поинтересовался у коллег этого человека, откуда, собственно, ноги растут. Оказывается, в Москве какой-то высопоставленный чин высказался в том плане, что в Хабаровске в территориальном управлении взятки берут. Последовала команда: фас!.. И взяточник был выявлен и посажен. Что если, если не методы 1937 года?

Разве выделение следствия, закрепленное уголовно-процессуальным кодексом право самостоятельно принимать решения и направлять ход расследования, означает, что следователь как хочет, так воротит? Совсем нет: его самостоятельность допускается в рамках закона. А у нас порой решения принимаются без оглядки на законность, а вместо доказательной базы какая-то сыромятина!..

Признаюсь, сыромятины хватало и прежде. Помню дело водителя «Военторга», который вез ящики с водкой и перевернулся. Бутылки вдребезги, убытки налицо, виновника долго искать не пришлось, поскольку солдат-водитель был нетрезвым. Но судья районного суда вернул дело на дорасследование, указав на виновного в  ДТП - шофера «ЗИЛа», который двигался навстречу.

Дорасследование показало, что к уголовной ответственности надо привлекать не солдата-военторговца, а шофера «ЗИЛа», который спровоцировал ДПТ, в результате которого машина с водкой оказалась в кювете.

Об этом можно было не вспоминать, если бы ни изменения в уголовно-процессуальном кодексе. Дела на дорасследование суд теперь не направляет, а принимает решение на основе собранных доказательств.

...Был такой Иван Ксенофонтович Капустян. Я с ним познакомился, когда служил прокурором Средне-Азиатского военного округа. Капустян работал в партийных и советских органах Киргизской ССР, потом оказался востребованным в Москве и назначен заведующим аграрным отделом ЦК КПСС. Хорошо помню его размышления, как в нескончаемых реформах, насаждаемых сверху, мы потеряли карту северооборота, прошедшую через желудок  крестьянина, знавшего,  когда, где, что  сеять и убирать.

В последнее время я ловлю себя на мысли, что оказался в положении Капустяна, оценивая состояния следствия. Вижу реформы, но ощущаю утрату следователей, для которых превыше всего дух и буква закона.

ГОДЫ  И  СУДЬБЫ

Когда весной 1969 года на острове Даманском произошли известные события, среди отличившихся солдат и офицеров, фамилии которых печатали газеты, я встретил знакомого. Это был Виталий Бубенин, с которым  учился в районе имени Полины Осипенко. Правда, я окончил школу в поселке Веселая Горка, а он - в поселке имени Полины Осипенко. Поскольку в нашем районе на севере Хабаровского края было всего две средних школы, естественно, мы встречались на предметных олимпиадах и спортивных соревнованиях. Мои родители знали родителей Виталия. Моя родная тетка училась в школе с его старшими сестрами, естественно, раньше нас.

Бубенин командовал заставой «Кулебякины сопки» Иманского погранотряда. Она стояла по соседству с заставой «Нижне-Михайловка», которая охраняла Даманский и подверглась вооруженному нападению китайской стороны. Второго марта, когда погибли пограничники заставы «Нижне-Михайловка», Бубенин возвращался из отпуска.  Подняв заставу по тревоге и выдвинувшись к Даманскому, он с подчиненными  принял бой. Был ранен и контужен, но продолжил  координировать действия пограничников и вести огонь. В госпитале  узнал о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

Так получилось, что мы с ним не встречались, хотя служили в одних и тех же местах. Я был прокурором Средне-Азиатского военного округа, неоднократно выезжал в Душанбе, где располагался оперативно-войсковой отдел Средне-Азиатского пограничного округа. Заместителем командира отдела, который замыкал на себя стоявшие в Таджикской ССР погранотряды, служил Бубенин. Застать его в кабинете не получалось: он почти неотлучно находился на границе. Заставы и отряды не выходили из боев, когда наши войска были в Афганистане.

Я получил назначение прокурором Дальневосточного военного округа,  Бубенин - заместителем командующего Северо-Восточным пограничным округом, штаб которого находился  в Петропавловске-Камчатском. Я прилетал в этот город, поскольку там была гарнизонная прокуратура, но встретиться с Бубениным не удавалось.

С 1991 года он служил в Хабаровске, к этому времени  район имени Полины Осипенко связала с центром края грунтовая дорога, и мы вдвоем отправились  в родные места на машине. Конечно же, по пути переговорили о многом. В 1974 году председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов поручил Бубенину создать антитеррористическое подразделение, которое стали называть группой «Альфа». С участием Бубенина подбирались кадры личного и командного состава, определялись методики подготовки, создавалась материальная база. Как я понял со слов Виталия, в дальнейшем, когда группа «Альфа» получила известность,  ее первого командира перестали упоминать, и это было ему неприятно.

Мы въезжали в населенные пункты района имени Полины Осипенко, первым встречным называли фамилии тех, с кем росли, и нам подсказывали адреса. Хотя четыре десятка лет миновало, мы узнавали наших сверстников. Естественно, накрывался стол, Бубенина и меня знакомили с мужьями и женами, детьми и внуками, и мы вспоминали одноклассников, учителей, события детства и отрочества. Один раз ночевали у его родственников, другой - у моих родственников.

Последний раз мы виделись с Бубениным в 2019 году, когда он прилетал на 50-летие  даманских событий. Виталий живет в Краснодарском крае, нередко выступает в печати с осмыслением пережитого.

В одной школе учился я с Виктором Пастернаком, впоследствии председателем Хабаровского крайисполкома и первым секретарем Хабаровского краевого комитета КПСС. Правда, он был на три года старше, и хотя отметки получал хорошие,  примерным поведением не отличался. Пастернаком пугали нас, младшеклассников, и я, как и другие, не раз получал от него щелбаны.

В общем, было что вспомнить, когда мы встретились в Хабаровске. Он - первый заместитель председателя крайисполкома, я - заместитель прокурора Дальневосточного военного округа. Через несколько лет, когда он стал первым секретарем, а я прокурором округа, мы встречались на совещаниях при обсуждении вопросов укрепления законности и правопорядка. Представляя мне трибуну, Виктор Степанович считал должным напомнить присутствовавшим, что мы с ним выросли в одном поселке и учились в одной школе. А когда уезжал из Хабаровска, оставил мне  свои телефоны в Москве.

Шокур - еще одна знакомая с детства фамилия. Николай Шокур - мой ровесник, мы с ним жили рядом и виделись почти каждый день, особенно на каникулах. Его младший брат Владимир поступил в медицинский институт, и я помню, как Анжела, жена Владимира, была беременна, как родился их сын Андрей.

Он окончил танковое училище и проходил службу в Группе советских войск в Германии. Тогда я был заместителем прокурора группы войск, приезжал к нему в часть, и нам было о чем поговорить.

В Афганистане Андрей Шокур с сослуживцами-танкистами охранял знаменитый перевал Саланг, был награжден двумя орденами Красной Звезды. Потом был переведен в укрепрайон на острове Большой Уссурийский у Хабаровска. СССР ушел в историю, российская власть взялась за сокращение Вооруженных Сил, и я убедил танкиста-орденоносца получить юридическое образование, после чего, будучи прокурором Дальневосточного военного округа, пригласил его на работу следователем гарнизонной прокуратуры.

Потом он работал следователем налоговой полиции, председателем районного суда, в последние годы преподает в вузе. Жаль, что его отец  рано ушел из жизни. Прямо в ординаторской, где находился после многочасовой операции, у него отказало сердце.

Навещал я во время службы сына Лидии Эммануиловны Бессоновой (в девичестве Савич), моей одноклассницы. Лида окончила педагогический институт, вернулась в район имени Полины Осипенко, работала в школе. Я бывал у нее, когда приезжал в родные места, чтобы побывать  на могиле матери. Как-то Лида сказала, что ее сын служит в Уссурийске,  я тогда работал заместителем прокурора Дальневосточного округа и, естественно, бывал в этом городе. В очередной приезд я попросил прокурора гарнизона разыскать солдата Бессонова и пригласить его вместе с командиром части. Явились оба. От подполковника я не стал скрывать, что его подчиненный - сын моей одноклассницы. Он служил без замечаний, и я ходатайствовал перед командиром о предоставлении ему краткосрочного отпуска, поскольку мать находилась в больнице. Это не было преувеличением: Лида страдала сахарным диабетом. Сын навестил ее в больнице, и об этом мне потом рассказывала сама Лида. Конечно, приезд сына ее обрадовал.

Вообще-то  в 1952 году в выпускном классе Веселогорской средней школы было всего четырнадцать учеников. Мы учились хорошо,  со временем получили высшее образование, и жизнь нас разбросала по разным местам. Ленинград, Горький, Хабаровск, Арсеньев, естественно, район имени Полины Осипенко... Но где бы ни жили, мы  поддерживали друг друга и встречались, когда предоставлялась возможность.

В кабинет прокуратуры и в адвокатский офис не раз ко мне приходила Антонина Федоровна Носырева (до замужества Смолякова). Вместе с Тоней мы учились с первого по десятый класс. Она окончила медицинский институт, вышла замуж, родила двоих детей. Работала заведующей лабораторным отделением  2-й краевой больницы. Она знала, что у нее рак. О  смерти Тони сообщила по телефону ее подруга, которая сказала, что Тоня сама составляла список, кого пригласить на похороны, и в этом списке я под номером один.

Конечно, я присутствовал на похоронах. А на поминальном обеде сказал, каким замечательным человеком была моя одноклассница.

СЕМЕЙНАЯ ТРАДИЦИЯ

В сентябре 1954 года, когда я завершил учебу в Благовещенском пехотном училище, где тогда был двухгодичный срок обучения, мне не исполнилось двадцати лет. Как окончивший училище по первому разряду, т.е. на отлично, я имел право выбора.  И выбрал 39-ю Тихоокеанскую стрелковую дивизию, где проходил стажировку. Точней, 254-й полк этой дивизии, который стоял в Бикине.

С красным дипломом окончила Хабаровский педагогический институт моя  будущая жена Людмила Стаценко. Учеба на отлично станет нашей семейной традицией: дочь Елена получила красные дипломы двух вузов, политехнического и юридического, внучка Маша - золотую медаль после выпускных экзаменов в школе.

Людмила распределились в школу села Полетного района имени Лазо. В Бикин она  приезжала к родителям, жившим в этом городе, к подругам, с которыми училась в институте. Родители Людмилы перебрались в Бикин из села Федосьевка Пожарского района. Он, как и сам Бикин,  на границе Приморского и Хабаровского краев.

Поженились мы не сразу. Я командовал взводом, дважды меня с подчиненными направляли на лесозаготовки в Облученский район и район Лазо. В другой год семь месяцев заняла поездка на целину. В общем, расставания были частью нашей жизни еще до свадьбы. Но выдавались месяцы, когда мы виделись чаще.

Людмила перевелась в школу Бикина, преподавала русский язык и литературу,  жила в частном секторе с родителями. Естественно, я приглашал  в кино, и мы, как правило, отправлялись в кинотеатр  «Октябрь». В клубе железнодорожников смотрели спектакли  краевого театра драмы, когда он приезжал на гастроли. Там же выступали Татьяна Окуневская, Георгий Вицин, другие популярные  артисты кино. Встречи с ними проходили в переполненных залах и запомнились на всю жизнь.

Что скрывать, офицер в 50-е годы мог позволить себе пригласить девушку в ресторан,  что я и делал, как и мои сослуживцы по 254-му полку. Девушки на выданье не только в Бикине, но во всем СССР  считали  офицеров завидными женихами.

Бракосочетание у нас было нестандартным: три офицера явились в  ЗАГС с тремя девушками, причем, подругами. Должен сказать, что это было не самое лучшее время для нас,  ставших главами семей. Переформировывалась 39-я Тихоокеанская стрелковая дивизия, которая становилась учебной. Соответственно менялись задачи полка: на наши места были приглашены офицеры с опытом работы в учебных подразделениях. А мы, служившие в полку не один год,  оказывались ненужными. К примеру, я получил направление в Облученский райвоенкомат. И жене пришлось увольняться в Бикине, а  потом устраиваться в Облучье.

Через полгода с лишним выяснилось, что расчет на пополнение полка новыми кадрами не оправдался. И мы с Людмилой решили возвратиться в Бикин. Все же там жили ее мать и отец, и когда родилась дочь, можно было рассчитывать на помощь близких людей. Тем более что моя служба в полку продолжалась недолго: перед окончанием ВЮЗИ я был направлен на стажировку в прокуратуру Хабаровского гарнизона.

Спасибо руководителям гарнизонной прокуратуры, которые  расследование правонарушений, допущенных в частях Бикина и близлежащих  населенных пунктов, поручали мне. И я имел возможность видеться  с женой и дочкой.

Когда я был направлен следователем в прокуратуру Белогорского гарнизона, Людмила и Леночка поехали со мной. Первое время занимали комнату в коммунальной квартире, что вспоминается как страшный сон. Затем получили отдельную квартиру, и хотя она была однокомнатной, жить стало веселей. К нам  приезжали матери,  моя и Людмилы. Как это обычно бывает у бабушек, они не могли нарадоваться на внучку.

Признаюсь, что мы с Людмилой Андреевной никогда не любили собирать дома компаний, но  всегда по высшему разряду принимали родных - ее брата, моих сестер, естественно, их семьи. В последние годы у нас останавливается внучка моей сестры Лизы, когда добирается с Нижнего Амура в Кузбасс, где она учится. Конечно,  расспрашиваем о ее бабушке, которая продолжает работать в школе Николаевска.

Я рассказывал в первой главе книги, что мой отец, с которым мать познакомилась в ссылке в Кербинском районе, в 1937 году был депортирован в Аральск и там арестован. Никаких вестей о нем не было, и мать со мной вернулась из Средней Азии, где мы остались  совершенно одни, в Кербинский район. Уже после войны она  повторно вышла замуж,  в этом браке родились четыре дочери - Валентина, Елизавета, Ольга, Татьяна.  Разница у меня с сестрами в полтора десятка лет, но теперь она не бросается в глаза, поскольку  я сам и они уже на пенсии.

У сестер свои семьи, дети, внуки. Я поддерживал хорошие отношения с их мужьями. У каждого из них своя жизнь: кого-то выдвигали в руководители, кто-то предпочитал  рядовую должность. Но со всеми я находил общие темы для разговора.

Вернемся в Белогорск, где я работал следователем и откуда меня перевели в Уссурийск. Естественно, жена и дочь поехали со мной. Я работал следователем прокуратуры 5-й армии, однако регулярно находился в разъездах. Части армии стояли не только в Уссурийске, в них совершались противоправные действия, меня направляли на расследование. На стенде в прокуратуре вывешивали показатели нашей работы, к которым относили и время нахождения в командировках. Помню, был год, когда по этому показателю я опередил всех, проведя в командировках 295 дней. Но длительные отлучки жену огорчали. Она даже плакала от отчаяния... Конечно, я сочувствовал ей. Тем более что работа в школе тоже не сахар: уроки, проверка тетрадей, классное руководство.

Мы возвратились в Белогорск, куда меня перевели заместителем прокурора гарнизона. Позже был Благовещенск: там я работал прокурором гарнизона. Поговорка - семь переездов как один пожар - в какой-то степени о нашей семье. Хотя мы с Людмилой Андреевной без конфликтов решали, какие обои наклеить, какую мебель купить. Ну и проводили отпуск вместе в санаториях и домах отдыха министерства обороны.

Я не особенно делился с женой тем, как обстояли дела на службе.  С одной стороны, меня не обходили званиями и должностями, следовательно, в материальном плане семья была обеспечена. С другой стороны, моя принципиальность не всем нравилась... Не буду повторять, почему мне пришлось уезжать из Хабаровска. Об этом я высказался в той части книги,  где речь шла  о моей работе заместителем прокурора Дальневосточного военного округа.  В Группу советских войск в Германии, куда меня направила Главная военная прокуратура, я отправился один. И сразу стал оформлять вызов жене. Но вскоре мы решили, что в ГДР она не поедет и останется в Хабаровске. Дочь  заканчивала «политен», причем, шла на красный диплом, и ей была нужна поддержка. В Хабаровск я прилетал  в отпуск, а жена с дочерью бывали в ГДР, где я показывал им достопримечательности.

Пять лет я служил прокурором Средне-Азиатского округа, и мы с женой жили в Алма-Ате. К тому времени Людмила Андреевна имела льготную учительскую пенсию, и хотя она была мизерной, мы сошлись на том,  что моей зарплаты нам хватит. Она занялась общественными делами: тогда создавались организации ветеранов, и им было дело до всего. По выходным мы выезжали в Медео, Алма-Арасан, и это был прекрасный отдых.

Дочь Елена после института работала в Благовещенске, там вышла замуж, родила дочь. Вернувшись в Хабаровск, устроилась в территориальное управление Федеральной антимонопольной службы, где прошла путь от специалиста до первого заместителя руководителя управления.

Я был назначен прокурором Дальневосточного округа, мы с Людмилой Андреевной возвратились в Хабаровск. Как на прокуратуру, так и на антимонопольную службу возложены функции надзора, поэтому мне было небезынтересно,  как работает дочь, с какими проблемами сталкивается служба, основанная в постсоветское время.

Коллег по адвокатской работе, которым, естественно, стало известно, что Гуринович в управлении ФАС - это моя дочь,  сразу предупредил: попытки повлиять на нее через меня бессмысленны. Что скрывать, я испытывал гордость, когда мне говорили  не только о безупречном  следовании букве закона, проявляемом Еленой Владимировной, но и о человечности. Она помогала разобраться в антимонопольном законодательстве, находить приемлемые решения в сложных ситуациях.

Маша, ее дочь и наша внучка, со школы занималась углубленным изучением английского языка. Выезжала на пару  с подружкой в Австралию для  совершенствования разговорных навыков. Мы рассчитывали, что Маша  будет учиться в МГУ либо в другом московском вузе, однако она сама направила документы в Сиднейский университет и была зачислена, хотя в это поначалу не  верилось.

После  окончания университета работала, снова училась, и теперь наша Маша - финансовый аудитор. «Когда ты вернешься в Хабаровск, в Россию?», - спрашиваю я ее, когда мы видимся и говорим по скайту. «Дед,  а ты найдешь мне работу с зарплатой в четыре тысячи долларов?..» - отвечает Маша, и как ее переубедить, когда мне известно, что с такой почти немыслимой по российским меркам зарплатой она работает четыре раза в неделю?

Помню, как я не ходил в школу, потому у матери не было денег купить мне ботинки. А страна наращивала ядерный щит. Сегодня молодежь стремится  за границу, чтобы жить достойно наступившего века, а по телевизору нам показывают новые ракеты. Вопрос напрашивается сам: неужели мы обречены на гонку вооружений и незавидное житье-бытье простых людей?

Литературная запись Михаила Карпача.

Разработка сайта Web-студия Zavodd - разработка сайтов в Хабаровске

Яндекс.Метрика