Невозможно получить данные

200px-Russia 16.svg

--2 2

Татьяна Гладких

 

 


1101-17-1 Татьяна Иннокентьевна Гладких родилась на прииске Белая Гора Николаевского района Хабаровского края. Окончила факультет журналистики Дальневосточного государственного университета, работала в газетах, издательствах Хабаровска. Член Союза писателей России, лауреат премии Губернатора Хабаровского края в области литературы, лауреат фестиваля духовной культуры «Святой России край».      


 ИННОКЕНТИЙ (ВЕНИАМИНОВ) 

                                Ученый, педагог, просветитель  

                                          (Фрагменты из книги) 

К 220-летию со дня рождения святителя Иннокентия 

                                          

      В сентябре 2017 года исполняется 220 лет со дня рождения выдающегося миссионера, апостола Дальнего Востока и Северной Америки святителя Иннокентия (Вениаминова). Разносторонне одаренный человек, он был крупным ученым-этнографом, географом, лингвистом, создателем письменности коренных народов Севера, переводчиком, талантливым механиком… Но главным делом его жизни оставалось апостольское служение, просвещение северных народов Аляски и Алеутских островов (Русская Америка), Камчатки, Чукотки, Якутии и Приамурья. «Юность в нищете и нужде, миссионерская жизнь, наполненная тяжелым трудом и препятствиями, старость в почете и наградах – таким был путь сибирского мальчика-служки, который умер митрополитом Московским, - писал о святителе немецкий историк миссионерства Й. Глацик. – Ремесленник и художник, лингвист и естествоиспытатель, богослов и душепопечитель, монах и архиерей – всем этим в одном лице был Иннокентий Вениаминов».     

       К 220-летию со дня рождения святителя в Хабаровске вышла книга Татьяны Гладких «Иннокентий (Вениаминов). Ученый, педагог, просветитель». Книга, написанная на документальной основе,  представляет основательное, глубокое исследование жизни и трудов святителя. Предлагаем вниманию наших читателей фрагменты из этой книги. 

       

 

                                          ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ 

                                                 Родная земля 

Почти всю свою жизнь святитель Иннокентий провел в дороге. «Ездили мы по новым селениям крестьян, поселившихся на реке Зее, видели все деревни, и сердце радуется! — писал он из Благовещенска. — Слава Богу, мужики работящие… А что за места! — так и паши сряду».  

Такие места, где сердце радуется простору, приволью, хлебным полям, ему были дороги с детства. Святитель сам родился и рос в селе — это село Анга Верхоленского округа Иркутской губернии. Оно возникло в XVII веке как заимка Киренского монастыря: с тех пор в Анге сеяли хлеб, держали коров, лошадей, строили избы из крепкой смолистой лиственницы...  

Это было старое сибирское село с добрыми устоями, слаженной жизнью, трудолюбивым народом. Святитель Иннокентий провел в нем лишь первые детские годы, но до конца жизни сохранил особый сибирский говор и любовь к меткому народному слову, а в характере — те черты, по которым везде узнаешь коренного сибиряка. Широта и открытость души, достоинство и смелость, привычка к труду и лишениям — все это шло из глубин той народной среды, где текли его ранние годы.  

Предки святителя появились в Восточной Сибири в первые годы освоения этих земель русскими. Его прадед Иоанн Пантелеймонович Попов прибыл из Тобольска в Иркутск в 1690 году и стал первым священником Спасской церкви. Дед Иоанн Иоаннович с 1738 года служил в Анге священником в сельской церкви во имя пророка Илии. Здесь же затем служили его сыновья. Отец святителя Евсей Иоаннович был простым пономарем, мать Фекла Савишна растила детей, а их в семье было четверо.  

Родился будущий святитель 26 августа 1797 года. По старому церковному обычаю на восьмой день, 2 сентября, ребенка крестили и при крещении нарекли Иоанном. Так с рождения он получил простые, едва ли не самые распространенные в России имя и фамилию — Иван Попов. Когда будущий святитель учился в семинарии, ему дали новую фамилию — Вениаминов (в память иркутского епископа Вениамина), а в 1840 году он сменил свое мирское имя на монашеское — Иннокентий.  

Ему рано пришлось повзрослеть. На пятом году Ваня Попов уже начал учиться у больного отца читать. Грамота давалась легко, Бог подарил ему светлый ум и отличную память: в семь лет он уже сам читал в церкви на службах Апостола и другие священные книги. Отец к тому времени умер, мать осталась одна с четырьмя детьми на руках, и с раннего детства Ваня Попов прислуживал в храме чтецом, зарабатывая на жизнь семьи. «Но невзрачно было одеяние чтеца, — писал впоследствии биограф святителя, — крестьянский зипун и чарки»1

 

«Мальчик в лаптях и нагольном тулупе…», «Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник…» Эти слова сказаны о Ломоносове, но их во многом можно отнести к другим самородкам из простого народа, в числе которых и святитель Иннокентий. Пытливый ум и универсальная одаренность, глубокие, всесторонние знания и многогранная деятельность плюс огромное трудолюбие, энергия, воля — общие свойства той удивительной породы людей, о которых в России говорят «многочисленные Ломоносовы». А в зарубежной печати святителя Иннокентия называли человеком Ренессанса.  

Когда ему шел седьмой десяток лет, один амурский священник рассказывал о нем: «Трудолюбие его равнялось его глубокому уму; почти не было мастерства, которого бы он не знал основательно: в науках он хороший математик, астроном, физик, химик и естествослов, так что поневоле удивляешься, когда он успел приобрести столь обширное и многостороннее познание и приложить его к делу». Эти обширные знания святитель стал приобретать еще в годы учебы в Иркутской духовной семинарии. 

…В семинарию Ваня Попов поступил в марте 1808 года. Ребята из бедных семей учились в ней на казенный счет; среди них — и сын покойного пономаря из Анги: «Учился я хорошо, а чистого ржаного хлеба без мякины до выхода из семинарии не пробовал».  

Иркутская семинария была самой дальней в России: скудная пища, тесные классы, суровая дисциплина… Семинарист из Анги зимой и летом ходил в толстой казенной рубашке и таком же халате, был молчаливым, редко вступал в разговоры со сверстниками, за что не раз терпел от них насмешки и оскорбления. 

Но, как писал сам Иннокентий, из одного растения змея берет яд, паук — тенета, а пчела — мед. И из этой трудной обстановки сумел он вынести все самое лучшее, а это прежде всего — огромный мир знаний. «Способен и прилежен. Успехов весьма хороших», — отмечено в семинарской ведомости за 1816 год о будущем святителе. Семинаристы изучали богословие, философию, риторику, поэзию, физику, историю, латынь… Иван (теперь уже Вениаминов) отлично успевал по всем предметам.  

Впереди лежала вся жизнь, полная странствий, труда и познания, а пока пытливый, любознательный семинарист изучал и исследовал этот мир по книгам. В ту пору его особенно интересовали физика, механика, естествознание… Все свободное время Иван Вениаминов проводил в семинарской библиотеке, насчитывавшей тысячи томов, в том числе редких и рукописных книг. Как-то раз он обнаружил многотомное издание немецкого автора Галле о волшебных, таинственных силах природы — книга увлекла и надолго стала любимым чтением.  

Она сохранилась до наших дней в Иркутской областной библиотеке, содержит множество помет, некоторые из них явно сделаны рукой семинариста Вениаминова. По ним можно судить о том, что интересовало святителя в юные годы. Он подробно изучил статьи, связанные с теорией огня и света, спектрального анализа, его заинтересовало «невтоново мнение» о происхождении света, сведения по астрономии, магнетизму, электричеству, различные теории использования высоких температур, информация об оптических приборах того времени и многое другое.  

Но будущий святитель рос не оторванным от жизни книжным юношей, у него был творческий склад ума и золотые руки. Уже в семинарские годы за ним закрепилась слава самородного механика. Его первым изобретением (за которым последовало немало других) стали необычные водяные часы. Спустя много лет однокурсник святителя Громов описывал их так: «Станок и колеса сделаны были им посредством ножа и шила, выброшенных из кухни, циферблат — из четвертки бумаги, стрелки — из лучинок; за неимением лучшей посудины, вода налита была в берестяной бурак2 и капала на привешенную под дном бурака дощечку, производя нечто похожее на стук маятника; через каждый раз ударял колокольчик по одному разу, что чрезвычайно занимало его товарищей…» 

Скорее всего, это было фамильной чертой Поповых. Настоящим народным умельцем, мастером на все руки слыл брат покойного отца Дмитрий Попов. Его имя навсегда вошло в биографию святителя Иннокентия — в детстве он заменил ему отца. Еще в Анге, стараясь чем-то помочь осиротевшей семье, дядя Дмитрий взял Ваню к себе, учил его молитве и грамоте, крестьянскому труду и ремеслам. Овдовев, Дмитрий принял монашество, поселился в Иркутске при архиерейском доме и продолжал опекать племянника. Механик, кузнец, слесарь, плотник, столяр, печник… кажется, не было ни одного ремесла, которое не знал бы святитель, и все их он освоил еще в семинарские годы.  

В целом Иркутская семинария давала серьезную подготовку своим питомцам. В Калифорнии ее выпускник Вениаминов свободно говорил на латыни с католическими миссионерами, а при изготовлении приборов для своих метеонаблюдений пользовался сложными законами математики, физики, астрономии. 

«Именно «семинарист» в течение десятилетий оставался строителем русского просвещения в самых разных областях, — писал церковный историк Георгий Флоровский. — История русской науки и учености вообще самым кровным образом связана и с духовной школой, и с духовным сословием. Достаточно пересмотреть списки русских профессоров и ученых по любой специальности…» В списке этих ученых одно из первых мест осталось за выпускником Иркутской семинарии Иваном Вениаминовым. 

Однако цель семинарии — готовить не талантливых ученых, а добрых пастырей. Для этого мало только отличных знаний, в том числе по церковным дисциплинам. На склоне лет святитель Иннокентий написал статью о воспитании в семинариях («Несколько мыслей касательно воспитания духовного юношества»), где тепло вспоминал и свою альма-матер. Он отметил четыре главных «предмета», которые, на его взгляд, еще в годы учебы нужно хорошо усвоить будущим пастырям: молитва, терпение, смирение и деятельность.  

Без них, считал Иннокентий, «каких бы кто ни был огромных дарований и как бы ни был учен, он будет не более чем кимвал3, искусно звенящий, или красивый столп, который указывает дорогу, а сам ни с места». Ведь для того, чтобы верно указывать путь другим, надо самому пройти по нему. И конечно, сам он приобрел эти свойства еще в детские, семинарские годы.  

Молитва, терпение и смирение — та область, которую можно лишь обозначить, а о деятельности надо сказать несколько слов. Как писал биограф святителя И.П. Барсуков, «Иван Вениаминов был очень деятельным юношей: он часа не мог просидеть праздно, постепенно вырабатывая из себя усидчивого труженика, относящегося ко всякому делу настойчиво, с рассудительностью, с точностью и тщательностью исполнения»]. А впоследствии о Камчатском архиерее говорили так: для него жить — значило работать. 

 

                                                    Призвание 

Юность святителя Иннокентия прошла в его родном городе. Он встретил здесь свою спутницу жизни, звали ее Екатерина Ивановна, она была дочерью священника. 29 апреля 1817 года они обвенчались. Своей невесте он подарил в день свадьбы шкатулку из узорчатой меди, которую сделал сам. Эта памятная шкатулка долго хранилась в семье Вениаминовых, немало поездила с ними по всему Северу, а в 1896 году дочь святителя Е.И. Петелина передала ее в Приамурский (Хабаровский) краеведческий музей. Здесь и сейчас можно увидеть эту старинную вещь простой, но тонкой работы, которую сделал святитель в весеннюю пору студенческой юности. 

В то время он еще учился в семинарии, но вскоре после свадьбы, 13 мая, был рукоположен в дьяконы Иркутской Благовещенской церкви. Позже выяснилось, что ректор семинарии думал направить его, в числе лучших выпускников, учиться дальше, в Московскую духовную академию. Но как семейный человек теперь он не мог туда ехать. «От Господа пути исправляются человеку», — любил повторять святитель. Он верил, что все мы — как дети на теплой ладони Творца, и путь каждого определен Божьим промыслом.  

Свою первую церковь в Иркутске Иннокентий вспоминал с благодарностью. Здесь зарождалось одно из самых заветных дел его жизни: «Учить всех детей простого народа — вот мысль, которая меня давно занимает. Мысль эта родилась во мне еще в Иркутске…»  

В 1821 году он стал священником и сразу открыл при своей церкви воскресную школу для детей. Мысль о народном просвещении была столь дорога священнику Благовещенской церкви, что он даже составил проект развития воскресных школ в городе. Проект поддержал епископ Иркутский Михаил (Бурдуков), но среди духовенства города единомышленников не нашлось, «и это чрезвычайно меня огорчало…». 

А в целом жизнь священника складывалась спокойно и вполне благополучно. Его любили прихожане, ценил епископ, и чисто житейская сторона понемногу устраивалась. Ушла привычная с детства нужда, появился свой дом и достаток, родился сын, и все уже в жизни было устроено — по меркам нашего земного человеческого счастья…  

Указ Синода об отправке в Русскую Америку, на остров Уналашка, священника-миссионера Иркутский епископ Михаил получил зимой 1823 года. Иркутская епархия в то время занимала едва не половину России, здесь жили десятки северных племен и народов, среди которых издавна служили сибирские миссионеры. Казалось бы, в столь огромной епархии нетрудно будет найти человека, который охотно примет на себя нелегкую миссию благовестника.  

Но его не находилось. От Иркутска до Северной Америки — 11 тысяч верст. Всех страшил далекий край за океаном, печально известный суровым (даже для Сибири) климатом, тяжелой жизнью и деспотизмом местных властей. Положение епархиального начальства становилось отчаянным, когда к владыке Михаилу пришел священник Вениаминов и сказал, что готов ехать в Америку. Владыка удивился и как-то неопределенно ответил: «Посмотрим». 

Он подумал, что это минутный порыв, который скоро пройдет: что искать столь благополучному батюшке в далеких краях?  

Многие удивлялись, что он решился туда ехать, и не могли понять почему. Позднее святитель Иннокентий не раз вспоминал и рассказывал, как пришло к нему это решение. Точнее, это было не холодное решение ума с его сомнениями и колебаниями, а искреннее желание сердца, ясное чувство Божьего призыва. «Желание ехать в Америку было совершенно не мое, но Господь по великой милости Своей дал мне его», — всегда подчеркивал он. 

Сам он поначалу тоже отказался ехать, хотя среди его прихожан был человек по фамилии Крюков, проживший сорок лет на Алеутских островах и убеждавший священника ехать туда. «Я был духовным отцом его и всего его семейства, и потому был с ним довольно коротко знаком, — вспоминал святитель. — И точно, чего-чего не рассказывал он мне и об Америке вообще, и об алеутах в особенности, чем-чем не убеждал меня ехать в Уналашку, но я был глух ко всем его рассказам…»  

Уже перед отъездом из Иркутска Крюков стал говорить об удивительной любви алеутов к молитве, о том, как в снег и мороз они, подчас даже босые, идут в холодную часовенку к заутрене и слушают ее, не шелохнувшись. «Эти слова, как стрелой, уязвили мое сердце, — вспоминал святитель. — Живо помню и теперь, как я мучился нетерпением, ожидая минуты объявить мое желание преосвященному…» 

Владыка Михаил знал, что у благовещенского батюшки большая семья, которой предстояло бы разделить его трудный путь. Не решаясь направить его в Америку, владыка рассудил, что лучше всего положиться на волю Божью и прибегнуть к древнему апостольскому способу — жребию. В назначенный день призвали четырех городских дьяконов, бросили жребий, и тут сложилась неожиданная ситуация. Человек, которому выпал жребий, наотрез отказался ехать в Америку, заявив: «Лучше пойду в солдаты». Так все решилось само собой, и Иркутский епископ благословил священника Вениаминова в путь.  

 

Дорогой первопроходцев 

«Я еду! Ни слезы родных, ни советы знакомых, ни опасения трудностей дальнего пути и ожидающих меня лишений — ничто не доходило до моего сердца, как будто огонь горел в моей груди…» — с такими чувствами покидал священник родной город.  

Это было весной, в мае 1823 года. Вместе с ним в Америку ехала вся семья: жена, маленький сын, мать и младший брат Стефан. Матери шел уже шестой десяток, а сыну Иннокентию (звали его по-сибирски — Кеня) едва исполнился год. 

«Кеня, Кеня, где твои ноги скоро будут ходить?» — говорил он сыну перед отъездом. На ноги сын едва вставал, а когда прибыли на Уналашку, он уже твердо ступал по земле, ведь добирались они туда больше года. Сначала путники побывали в Анге, затем от пристани Качуг плыли по Лене до Якутска, отсюда верхом на лошадях шли по Охотскому тракту… Это была дорога первых русских землепроходцев, та самая дорога, по которой 

 

Из века в век, из века в век  

Шел крепкий русский человек 

На дальний Север и Восток 

Неудержимо, как поток…4 

 

Бросим хотя бы беглый взгляд на эту долгую и трудную дорогу и вспомним те события, что происходили здесь в далекие годы. 

В начале XVII века сибирская река Лена вывела первых землепроходцев на якутскую землю. Якутский острог, основанный в 1632 году, стал для них опорным пунктом для продвижения дальше на север и к Тихому океану. В 1639 году из него вышел «встречь солнца» Иван Москвитин со своими казаками. Отряд спустился по рекам Алдан и Мая, перевалил через высокие горные хребты, затем плыл по реке Улья, которая «вельми быстра и убойных мест на ней много», и первым из русских проложил дорогу к Охотскому морю.  

Здесь казаки Москвитина впервые вышли на океанские просторы, положив начало истории русского тихоокеанского мореплавания. Здесь же они собрали от местных жителей первые сведения о великой реке Амур и народах, ее населяющих. 

Обратно отряд вышел в 1642 году. На этот раз он шел по тундре и тайге, прорубая себе путь топором. Вскоре было положено начало будущему знаменитому Охотскому тракту. Два с лишним века это был единственный путь, который соединял Россию с ее далеким тихоокеанским берегом. Многие называли его «трактом смерти» — столь трудна была эта дорога в тысячу верст по каменистым кручам, болотам и горным рекам.  

«…Труднее проезжей дороги представить нельзя, ибо лежит она по берегам рек или по горам лесистым. Берега обломками камней и круглым серовиком так усыпаны, что тамошним лошадям надивиться нельзя, как они с камень на камень лепятся, — писал известный ученый С.П. Крашенинников, который шел Охотским трактом в 1737 году. — Горы чем выше, тем грязнее, на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которые ежели вьюшная лошадь проломится, то освободить ее нет никакой надежды». Один из служащих Российско-американской компании так говорил о путниках, вступивших на эту дорогу: «Это страдальцы в полном смысле слова. Особенно нельзя без жалости смотреть на тех, которым приходится еще в первый раз ехать верхом. Тут начинают они сильно раскаиваться в своей решимости. Пешком идти препятствуют болота и реки, а о езде на телеге и думать нечего»5.  

Позднее, в 1840-х годах, взамен Охотского был проложен более удобный Аянский тракт, в его устройстве принимал участие и Иннокентий. Сам же Охотский тракт просуществовал до сороковых годов XX столетия. Сейчас на его месте высится тайга, и лишь еле приметные знаки напоминают о былом подвиге путников Севера. 

Добравшись до Якутска, а затем преодолев тысячу верст по Охотскому тракту, в июле 1823 года семья Вениаминовых прибыла в Охотск. Он встретил их еще верст за десять шумом волн, свежим соленым ветром и густыми туманами. 

В этом небольшом портовом городе, основанном в 1647 году, начиналась история многих путешествий и географических открытий. «Охотский острог… стал приходить в знатность с 1716 года, со времени экспедиции полковника Элчина, когда открыт морской путь в Камчатку», — писал церковный историк П.В. Громов. При подготовке Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга на верфях Охотска были построены суда «Архангел Михаил», «Надежда», «Святой Гавриил» и пакетботы «Святой Петр», «Святой Павел». В сентябре 1740 года «Святой Петр» под командованием В.И. Беринга и «Святой Павел» под командованием А.И. Чирикова вышли из Охотска и отправились на Камчатку, открытую на рубеже XVIIXVIII веков «камчатским Ермаком» В.В. Атласовым. Здесь, в просторной Авачинской бухте, экспедиция заложила Петропавловскую Гавань (будущий город Петропавловск-Камчатский), назвав ее так в честь своих кораблей.  

Летом 1741 года «Святой Петр» и «Святой Павел» покинули тихую гавань. Густая пелена тумана разлучила корабли в океане, но оба они достигли своей цели — североамериканской земли. 20 июля 1741 года команда Беринга открыла у берегов американского континента остров, названный позже островом Св. Илии, затем ряд других островов. В.И. Беринг и А.И. Чириков стали первыми из европейцев, достигшими североамериканского берега. Но на обратном пути к Камчатке судно «Святой Петр» попало в полосу жестоких штормов; его выбросило на неизвестный, необитаемый остров, где и окончился жизненный путь Беринга. Остров назвали его именем, а всю цепь островов — Командорскими. 

Острова в океане, открытые экспедицией, сразу привлекли внимание предприимчивых русских купцов и промышленников. Из Охотска на утлых суденышках, ботах и барках потянулись они к новым землям за «мягкой рухлядью». «В начале XVIII столетия уже почти все народы имели свою долю участия в деле открытия Америки, — писал известный этнограф и историк культуры Фридрих Антон Гельвальд. — Но истинным чудом представляется, что… предприимчивые русские казаки нашли путь в Америку, невзирая на бесконечные пустыни Сибири, и совершенно самостоятельно и своеобразно открыли эту новую часть света… Все другие народы шли с востока, вместе с солнцем, на запад. Русские же шли с запада на восток…» 

Самой яркой фигурой этого времени стал «Колумб российский» Григорий Шелихов. Человек дальновидный и энергичный, он первый сумел организовать целенаправленное освоение новых земель. В 1777 году, совместно со своим иркутским компаньоном Л. Голиковым, снарядил судно «Андрей Первозванный» на Алеутские острова, еще одно — на Андрияновские и третье — на Курильские. Через несколько лет все в том же Охотске компания Шелихова выстроила три галиота и отправилась в Америку; на борту одного из судов был сам Шелихов с женой. С его появлением в Америке начинается новый этап в ее освоении, создаются первые постоянные поселения русских, причем Шелихов предписывал промышленникам «не допущать ни до малейших не только обид, но и огорчения американцев».  

Григорий Иванович Шелихов стоял у истоков знаменитой Российско-американской компании, которая окончательно оформилась в 1799 году, уже после его смерти. Компания получила Высочайшее покровительство (в числе ее акционеров были представители императорского дома), монопольные права на освоение русских колоний в Америке, крупную государственную поддержку, различные льготы и привилегии. Деятельность Компании простиралась на огромных просторах от Калифорнии до Камчатки, Курильских и Командорских островов. У Компании был свой флаг бело-сине-красного цвета с черным двуглавым орлом в верхнем левом углу; суда под этим флагом знали во всех морях и портах Тихого (или Великого, как тогда говорили) океана.  

Первым главным правителем российских колоний в Америке стал сподвижник Шелихова каргопольский купец Александр Андреевич Баранов. С его именем в Русской Америке связана целая эпоха: он основал несколько новых поселений, снаряжал экспедиции для исследования островов, расширил торговые связи с Калифорнией и Гавайскими (Сандвичевыми) островами, положил начало кораблестроению, добыче угля и меди…  

Но личность Баранова в истории Русской Америки неоднозначна. Его не случайно называли «железным правителем богатого края»: человек волевой, энергичный и деятельный, он далеко отошел от того духа гуманности, что хотел видеть в Америке Шелихов. 

…Еще в 1774 году Шелихов открыл на острове Кадьяк первую школу для местных жителей. «Я сделал опыт рассказать им о христианском законе, — писал он, — чем и зажег их сердца, словом, до выезда еще моего я сделал христианами из них сорок человек, кои и крещены были с такими обрядами, какие позволяются без священника». Среди его обширных планов по устройству жизни в заокеанской Руси было открытие школ, строительство церквей; по его же просьбе Синод направил в Русскую Америку специальную духовную миссию из монахов Валаамского монастыря. Это один из самых древних монастырей России, он раскинулся по островам Ладожского озера, в тишине северной первозданной природы. В давние времена монастырь не раз сжигали, разоряли его ближайшие соседи — шведы и норвежцы, но монахи при этом никогда не оборонялись. «Меча Валаамские иноки не подымали и крови не проливали», — говорили они.  

В миссию вошло восемь человек, возглавил ее архимандрит Иосаф (Болотов). Из Петербурга миссионеры отправились 25 декабря 1793 года и, пройдя всю Россию, Сибирь, Охотский тракт и Тихий океан, в сентябре следующего года прибыли в Америку. На острове Кадьяк, где обосновалась миссия, монахи уже в 1795 году построили первый православный храм во имя Воскресения Христова. Миссионерские походы первых православных просветителей Северной Америки пролегли через Алеутские острова, Аляску, берега Кенайского залива и другие земли, где жили алеуты, эскимосы, североамериканские индейцы.  

На Аляске один из них — иеромонах Ювеналий — принял мученическую смерть: его убили местные жители. «Говорят, что о. Ювеналий, — писал впоследствии Иннокентий, — совсем не думал защищаться, бежать, что мог бы сделать с успехом, особливо имея при себе огнестрельное оружие; но он без всякого сопротивления отдался им в руки и только просил пощады его спутникам, что и было исполнено». Меча Валаамские иноки не поднимали и крови не проливали — с этим духом пришли они и на далекую американскую землю. 

В истории этой миссии много и трагических, и светлых, святых страниц. В 1796 году на Кадьяке решили учредить архиерейскую кафедру, архимандрит Иосаф отправился в Иркутск, где был возведен в сан епископа Кадьякского. Он набрал новых миссионеров, но судно «Феникс», на котором они вышли из Охотска, не дошло до Америки: попав в шторм, оно затонуло вместе со всеми людьми.  

С самого начала отношения между миссией и «железным правителем» Барановым складывались напряженно. Те христианские идеалы, что несли в этот край благовестники, столкнулись с далеко не христианским отношением промышленников и Компании к местным жителям. После гибели Иосафа для оставшихся членов миссии наступили особенно сложные времена: Баранов даже запретил миссионерам служить в храме и приказал отгонять от них всех, кто шел к ним за помощью.  

Летом 1803 года из Кронштадта вышла в путь Первая русская кругосветная экспедиция. На борту «Невы» находился иеромонах Невской лавры Гедеон, которому было поручено временно возглавить Кадьякскую миссию и достичь примирения между промышленниками и миссионерами. На судне «Надежда» шел руководитель экспедиции камергер Н.П. Резанов. Помимо дипломатической миссии в Японии, ему предстояло выполнить самый широкий круг задач в Северной Америке. Главная суть их была выражена в правительственной инструкции, где Резанову предписывалось: «…Употребите всю возможную кротость и ласку… внушая россиянам, что они должны всюду свято почитать человечество, и что в противном случае строгому подвергнутся взысканию». 

2 июля 1804 года «Нева» подошла к Кадьяку. Иеромонах Гедеон прожил здесь почти три года, расширил школу, открытую еще Шелеховым, подготовил для нее учителей, перевел на кадьякский язык несколько молитв, написал руководство для составления грамматики кадьякского языка. Разобравшись в конфликте, Гедеон занял сторону духовной миссии. «Слова «ласковое и дружеское» обращение всегда на губах и бумагах Компании, но не на самом деле», — писал он Баранову. Вместе с Н.П. Резановым он составил целую программу улучшения жизни местных племен и народов, а покидая Америку, поручил миссию заботам валаамского инока Германа, который уже тогда славился своей святой жизнью.  

Старец Герман не был миссионером в прямом смысле этого слова, он не проповедовал, но сама его жизнь стала безмолвной проповедью религии любви. Молитвенник и подвижник, он поселился на острове Еловом, густо заросшем лесами и похожем на островки Ладожского озера; старец даже называл свой остров Малым Валаамом. Тихая келья, огород, где он сам работал, дом для воспитанников-сирот — вот и все его поприще, но оно принесло самые чистые плоды. К его келье отовсюду приходили обездоленные, вдовы, сироты — всем он был «нижайший слуга и нянька».  

Но в середине 1820-х годов старец Герман остался единственным миссионером в Русской Америке. Вторым благовестником святого Евангелия на этих землях предстояло стать священнику Вениаминову. 

 

В Охотске в ту пору находилась одна из главных факторий Российско-американской компании. Высокие долгие волны, галечный берег, верфь, склады и казармы, сотня ветхих избушек, адмиралтейство с острым шпилем и небольшая бревенчатая церковь Преображения… Таким увидели Охотск Вениаминовы. Весь город теснился на узкой Тунгусской кошке — так называли прибрежную косу из гальки, которую день и ночь омывал шумный морской прибой.  

Этот порт считался окном России в Тихий океан, но большую часть года «окно» было заперто льдами и закрыто туманами. Поэтому ждать у моря погоды пришлось долго. Лишь 30 августа на стареньком боте «Константин» путники вышли в студеное Охотское море, а из него в океан… 

Неустрашимый мореход и великий знаток океана, как называли Иннокентия, всегда страдал морской болезнью. Однажды друг его юности и спутник по камчатским путешествиям Прокопий Громов спросил: «Как спасаться от морской болезни?» «Да я и сам не умею от нее спасаться, — ответил Иннокентий. — Только судно тронется, я плачу морю обычную дань: ложусь в койку, от которой три дня не убирают тазик. Зато потом уж бываю здоров» [2, с. 236]. 

…Впервые отдав морю эту неизбежную дань, пережив несколько штормов и множество неприятностей, путники провели в плавании около двух месяцев. Судно шло на остров Ситху, в порт Ново-Архангельск. При входе в Ситхинский залив бот вытерпел сильный шторм, бушевавший всю ночь. 20 октября рано утром судно встало на якорь, и путники увидели высокую гору Эчком, укутанную вечным снегом...  

На Ситхе семья миссионера провела полгода, ожидая летней навигации. «Чтобы не быть праздным столь долгое время» (как писал священник в своем путевом журнале), он сразу начал изучать алеутский язык и преподавать в местном училище Закон Божий. Здесь Вениаминов познакомился с помощником главного правителя колоний Кириллом Тимофеевичем Хлебниковым. Знаток и летописец Русской Америки, создавший глубокие фундаментальные труды по ее истории, Хлебников стал для священника и близким другом, и вдохновителем его научных изысканий.  

Главным правителем колоний в то время служил Матвей Иванович Муравьев, известный кругосветный мореплаватель и исследователь Алеутских островов. 13 июня 1824 года он писал правителю Уналашкинской конторы Р.Я. Петровскому: «На бриге «Рюрик» отправляется отсюда священник Иоанн Евсеевич Вениаминов-Попов… Иоанн Евсеевич с семейством своим прибыл в Ново-Архангельск на шлюпе «Константин» 20 октября прошедшего 1823 года, и я во время его пребывания здесь имел удовольствие в частых беседах с ним коротко познакомиться и могу рекомендовать его как человека добронамеренного и с большими достоинствами. Вы имеете счастье в приходе вашем иметь столь почтенного и умного священника»6.  

В июле путники отправились с Ситхи на остров Уналашка. Впереди лежала еще тысяча миль пути по морю. Бриг «Рюрик» часто попадал в столь плотную стену тумана, что лишь крики птиц указывали на близость земли. Недаром первые землепроходцы, достигшие Алеутской гряды, назвали эту землю «Острова Тумана». 

 

                                                     ПРОСТОЙ СТРАННИК 

                                                     Первые труды 

29 июля судно встало на якорь в Капитанской гавани. На берегу лежало село Иллюлюк (по-русски — Согласия), где предстояло жить миссионеру. Оно возникло в 1795 году как одна из первых и основных русских промысловых баз. Теперь здесь располагалась фактория Российско-американской компании, было три деревянных дома, небольшая и успевшая обветшать часовня, около тридцати алеутских землянок. Алеутские землянки представляли самый древний тип жилища северян: глубоко врытая в землю огромная юрта, где несколько отверстий сверху заменяли и двери, и окна, и дымоход. В таких юртах жили едва не целыми селениями: по 10–40 семей. В начале века на островах побывал Н.П. Резанов, который распорядился строить небольшие жилища отдельно для каждой семьи. Теперь в них появились двери, окна (затянутые, правда, пузырями сивуча); стены и потолок кое-где обшивались досками, но печек по-прежнему не было, вместо них на земляном полу дымили очаги. В такой же тесной, холодной землянке поселилась и семья священника. 

Родина новых его прихожан была сурова, но по-своему хороша, красива северной прозрачной красотой. С первой встречи она удивила множеством рек, ручейков, водопадов, озер…  

«Жалко, что я не умею описать истинно романтических поэтических сельских мест. Представьте себе, что мы сидим на гладкой, сухой, покрытой травами и цветами подошве высокой горы подле алмазного ручейка, катящегося по разноцветным камешкам, — писал отец Иоанн К.Т. Хлебникову в первые дни жизни на Уналашке. — Перед нами на гладкой пространной долине более тридцати человек собирают сено, припевая песни на разные голоса. Если бы чье перо было лучше моего, оно бы чудо изобразило вам!»  

Время, конечно, внесет и другие краски в эту светлую картину: «Здесь царствует вечная осень с ветрами и туманами. Во все мое пребывание здесь не было ни одного дня, в котором было бы совершенное безветрие. Летом редко бывает жарко, а зимою морозы достигают такой степени, что иногда обмерзали птицы». 

 

Можно сказать, что свои труды на Уналашке священник начал с изучения жизни, обычаев, языка и характера алеутов. Но разве он их изучал? «Я жил среди них, они открывали мне свою душу…» 

Человек Севера не всякому откроет душу: он немногословен, сдержан; не меняясь в лице, встречает боль, горе и радость. Даже свои древние легенды и предания — эти поэтические слепки народной души — случайным людям не расскажет. Чтобы понять этих людей, мало только изучать и наблюдать, мало быть внимательным исследователем — надо действительно жить их жизнью, принимать в сердце каждого человека. 

Бережно, вдумчиво вглядывался миссионер в новый, неведомый ранее мир. Природа, среди которой родится и растет человек, всегда влияет на его характер, и этой северной земле с ее неяркой красотой сродни были и жители. Все они, как вскоре заметил отец Иоанн, характером были настолько схожи меж собой, будто отлиты по одной форме. И в этой их душевной «форме» было так много доброты, терпеливости, скромности...  

«Гордость, тщеславие, пронырство, хитрость, коварство не имеют места в их характере и языке, — писал отец Иоанн о своих прихожанах. — Впрочем, так и должно быть. Тот, кто не любит хвалиться… не может быть горд. Кто умеет быть довольным при всяком состоянии и перенести все, не может быть жаден к богатству и не захочет обидеть другого... Тот, кто умеет забывать обиды, доверчив, независтлив и свято уважает религию, не может быть коварен. И, наконец, кто с первого раза всем сердцем принял строгую религию, должен иметь простую и наклонную к добру душу и сердце, не чуждое любви к добродетели».  

Новую религию — христианство, которое алеуты приняли всем сердцем, принесли сюда еще первые русские промышленники. Правда, не совсем бескорыстно, «ибо окрещенные ими алеуты делались чрез то более приверженными к своим крестным отцам и промыслы свои отдавали исключительно им». В 1795 году на островах побывал иеромонах Макарий из Валаамской миссии; его трудами все алеуты приняли крещение. Вера их стала такой же чистосердечной, бесхитростной, как их характер: они тотчас оставили шаманство, древние языческие песни и обряды.  

Но с тех пор прошло тридцать лет, и все эти годы алеуты оставались без священника, без всякого спасительного слова. «Можно сказать, они верили и молились неведомому Богу», — писал отец Иоанн.  

Его первой заботой стало возведение храма. Уже 12 августа 1824 года он написал письмо М.И. Муравьеву с просьбой прислать на Уналашку лес для его строительства. Место он выбрал открытое и просторное — на берегу залива, возле реки Уналашки. Компания прислала с Ситхи еловый лес, но строить оказалось не с кем. Новые его прихожане были отважными мореходами и морскими охотниками, могли сделать легкую байдарку, не уступавшую в скорости полету птицы, но еще не знали обычных строительных ремесел. Все их национальные орудия были самыми простыми, сделаны, как в древние времена, из кости и камня: «Не было у них никаких машин или орудий (кроме клина), которые бы увеличивали силу человека, ускоряли его действия; везде главная машина и главное орудие у них было терпение».  

С тем же своим неизменным терпением алеуты стали осваивать новое для себя искусство — искусство строительства храма. Священник сам учил их работать пилой и рубанком, жечь кирпичи, вести кладку камней… Учился и он у своих прихожан — прежде всего, их языку, очень трудному в произношении. Но уже 28 февраля 1825 года отец Иоанн отметил в своем дневнике: «В сем месяце сверх постройки церкви занимался переводом Катехизиса». 

Весна 1825 года пришла на Уналашку шумно. 10 марта весь день на острове слышался подземный гул, похожий на канонаду. Это были отголоски извержения вулкана на острове Унимак, которые доходили сюда дном моря. Извержение было довольно сильным: льды и снега на Унимакском хребте мгновенно растаяли и несколько дней текли в море широкой рекой, черным пеплом покрыло большие пространства… 

Извержение вулкана никого не удивило. Эти явления, так же, как землетрясения, были привычны здешнему краю: они случались не реже трех раз в год. Но совершенно необычное событие произошло спустя день: 12 марта на Уналашке открылась школа — первая в истории Алеутских островов. «Сего 1825 года марта 12 дня открыто здесь народное училище, состоящее ныне из 22 человек алеут, креол и русских. Должность смотрителя по учебной части занимает священник Иоанн Вениаминов», — извещал он епархиальное начальство.  

Школа состояла из двух отделений. В низшем изучали Катехизис, русский и алеутский языки, в высшем — Катехизис и священную историю, арифметику, грамматику, чтение и другие предметы. Программу и учебники отец Иоанн составлял сам; сам же от руки переписывал их для своих учеников. А когда не хватало бумаги, то выводил ребят на берег моря, и здесь, на песке, они учились писать свои первые буквы…  

Вскоре после открытия школы ему предстояло совершить первую миссионерскую поездку по приходу. Она осталась в памяти надолго: именно тогда он впервые по-настоящему сумел увидеть и оценить внутреннюю красоту своих прихожан, силу их характера и безграничность терпения.  

На Уналашке — одном из самых крупных островов Алеутской гряды — было десять селений, где жили 470 человек. 3 апреля отец Иоанн отправился в отдаленное село Макушинское. Но поездка как-то сразу не задалась: стояла весна — пора самых сильных западных ветров, приходящих со снежными шквалами. В путевом дневнике остались такие записи: 

«В 3 часа пополудни при попутном ветре отправились в предлежащий путь на новой байдарке под парусами, но из бухты ветер крепчал, и мы воротились обратно в гавань. 16 апреля — в 6 часов утра отправились из гавани и, отошед верст около 35, остановились за противным ветром в селении Веселова… 17, пятница — в 9 часов пополудни отправились от Веселова и, отошед не более 20 верст за противным ветром, остановились в местечке, называемом Ерморики». 

Два следующих дня ветер так и не дал выйти в море. Наконец, священник решил идти пешком через заснеженные горы. «В этот-то день я в первый раз увидел и узнал, как велико терпение алеутов, — рассказывал он. — Дороги совсем не было; крутые горы покрыты были полузамерзшим снегом, по которому не видно было ни малейшего следа; притом же вдруг сделался противный ветер со снегом и столь сильными шквалами, что почти останавливал человека. Тягость на плечах, тощий желудок и целый день такого трудного пути: вот обстоятельства, в каких находились тогда алеуты. Но, несмотря на то, они так были спокойны, бодры и даже веселы, что эти трудности для них как будто ничего не значили». 

По возвращении из поездки священника и его прихожан ожидало еще одно памятное событие: 2 июля был заложен храм. «Отправив часы, приказал я взять образа местные и крест запрестольный, а сам я со крестом, — пошли на место, назначаемое для новой церкви, — рассказывал отец Иоанн. — И здесь отслужили молебен с водоосвящением. И по окроплении святой водой места… начал прежде сам рубить, а потом и все чиновники тут бывшие. При водружении же креста производилась пальба с берега и с трех судов, в то время здесь случившихся».  

Храм строил сам священник с помощью своих прихожан. Светлый и просторный, храм легко и естественно вписался в окрестный пейзаж, придав селу алеутов черты православного поселения. Его отделка изнутри была обычной для тех мест: стены обили плотной парусиной и выкрасили голубой краской. Все самые тонкие столярные работы священник тоже сделал сам: престол, иконостас с колоннами, резными позолоченными рамами…  

29 июня 1826 года, в день святых апостолов Петра и Павла, храм освящен был в память Вознесения Господня. «Я его строил, буквально разумея это слово», — спустя годы вспоминал святитель. 

Дать новую, сложную религию еще бесписьменному народу, не нарушив при этом его самобытности, национальных особенностей и добрых вековых традиций — такую задачу ставил перед собой миссионер. Она требовала любящей души и большой духовной рассудительности.  

В то время многие утверждали, что эти молодые северные народы еще не готовы к христианству, что оно им не по разуму. Такой взгляд на коренных северян, как на людей в чем-то низшего сорта, всегда был чужд Вениаминову. Конечно, у алеутов не было своей письменности (хотя он ее вскоре создал), но он замечал другое: богатый и образный язык своих прихожан, где было немало отвлеченных понятий; в их древних легендах, преданиях он видел начала исторических знаний; высоко ценил их самобытную народную культуру, поэзию. 

Но главное заключалось в другом: христианство, считал он, это потребность прежде всего сердца, а не одного только разума. «Но чтобы действовать на сердце, надобно говорить от сердца. И только тот, кто избыточествует верою и любовью, может иметь уста и премудрость». 

Глубокая вера, жертвенная любовь и полная самоотдача в служении определяли всю личность молодого алеутского миссионера. В его приход входило множество больших и малых островов, разбросанных на грани Берингова моря и Тихого океана, в том числе острова Прибылова, Лисьи, западная часть Аляски (Аляксы, как тогда говорили). Здесь жило около двух тысяч человек, из них полторы тысячи алеутов, и каждый год с весны до осени миссионер проводил время в походах по островам.  

У него была своя трехлючная байдарка с легкими веслами из калифорнийской чаги, и хотя «байдарка алеутская столь совершенна в своем роде, что и самый математик очень немного… сможет прибавить к усовершенствованию ее морских качеств», плавать на ней было крайне опасно. В узкой байдарке приходилось сидеть неподвижно по 15 часов, а от стужи и проливных дождей едва спасали парки и камлайки, в которых он теперь путешествовал. Но даже отважные «морские казаки» (как метко называл отец Иоанн алеутов) удивлялись редкому бесстрашию своего священника в этих морских переходах. Это было спокойное мужество человека, который душу полагает за своих прихожан, себя же вверяет воле Божьей.  

В одном из таких морских переходов, во время путешествия по приходу в 1827 году, кожаная байдарка получила пробоину, ее сумели залатать, но положение оставалось опасным. «На правой стороне не было никакой земли, назад же воротиться по причине ветра невозможно, — рассказывал отец Иоанн. — Но привычка быть в море, а паче надежда на Бога, исправляющего пути человеку, преодолевали страх опасности, и я, кроме морской болезни, не ведал никакого страха и неприятности, как в сегодняшнем плавании, так и прежде… хотя всегда был в опасности потерять жизнь, поскольку здесь уже не одна доска, как говорится, отделяет от смерти, но одна кожица».  

Такие трудные, опасные поездки отнимали много времени, сил, но оставляли чувство радости и утешения. «Из всех добрых качеств алеутов ничто столько не радовало и не услаждало моего сердца, как их усердие, или, правильнее сказать, жажда к слышанию Слова Божия, — рассказывал миссионер. — И признаюсь откровенно, что при таковых-то беседах я деятельно узнал утешения христианской веры — эти сладостные и невыразимые прикосновения благодати, и потому я обязан алеутам благодарностью более, чем они мне за мои труды». 

Знали его в каждом селении, ждали и встречали еще на берегу. Здесь же, на берегу, или в походной палатке на передвижном антиминсе священник совершал церковные службы, исповедовал и причащал своих прихожан, наставлял их в православной вере.  

День был насыщен до предела. В путевом журнале того же 1827 года миссионер записывал: «14 мая. Собравши всех здешних жителей в палатку, поучал, миропомазывал 31 человека, исповедовал 32 человека и отправлял всенощное бдение. Вечером в юрте тоэна… читал из Катехизиса, мною переведенного на их язык, и они слушали оный с удовольствием…». «17 мая. В 7 часов отправлял литургию и приобщал младенцев миропомазанных. В 9 часов, собравши всех взрослых в палатку, поучал довольно и миропомазывал 42 человека. Пополудни венчал 18 браков. Отправлял бдение и исповедовал 66 человек обоего пола».  

Понимая все особенности жизни маленького островного народа, который только делал первые шаги на пути христианской жизни, он не накладывал на них «бремена неудобоносимые», проявляя во всем мудрую рассудительность: 

«Конечно, неблагоразумно без нужды нарушать пост… Тот, кто может соблюсти пост разбором пищи, тот соблюдай; но главное — соблюдай и не нарушай поста душевного, и тогда пост твой будет приятен Богу. Но кто не имеет возможности разбирать пищу, тот употребляй все, что Бог даст, без излишества, но зато непременно строго постись душою, умом и мыслями…» 

Просто, доступно рассказывал священник о том, что дает людям религия, о трудном пути, которым призван идти христианин, и особенно дорого было то, что он говорил с ними на понятном, родном им языке. «О знании же его языка я нарочно справлялся у многих алеутов, — писал П.Е. Чистяков (преемник М.И. Муравьева), — и они мне все подтверждали, что его хорошо понимали, и сами удивляются, как он мог так выучиться, и за то его еще больше любят, ибо доселе с самого покорения их никто из русских не знал их языка»7

…14 июня 1827 года отец Иоанн вернулся из очередного путешествия по приходу. Спустя два месяца на Уналашку зашел совершающий кругосветное плавание шлюп «Сенявин» под командованием известного мореплавателя и ученого Федора Петровича Литке. Село Иллюлюк торжественно встретило путешественников семью пушечными залпами. 

Свежие северо-западные ветры надолго задержали шлюп в гавани; за это время Литке близко познакомился с алеутским благовестником. Он застал Вениаминова в самом начале его трудов (прошло всего три года, как тот приехал в Америку), но духовный облик алеутской паствы уже заметно изменился. Эти добрые перемены Литке объяснял прежде всего любящим отношением миссионера к своей пастве, знанием их родного языка и, конечно, неустанными трудами.  

«Отец Иоанн воспитывался в Иркутской семинарии и, в цветущих еще летах прибыв сюда, предался со всем усердием молодости занятиям, не только соединенным с обязанностью пастыря, но и служащим к пользе естественных наук, — писал Ф.П. Литке в книге «Плавание вокруг света и по Северному Ледовитому океану». — Он в короткое время узнал алеутский язык настолько, что мог на него перевести Катехизис, и как этим, так и кротким и разумным обращением, снискал доверенность островитян в такой степени, что в ежегодные посещения отдаленных мест Уналашкинского отдела всегда находит готовых обратиться к вере, между тем как прежние его духовные дети начинают делаться христианами не по одному имени. Свободное от пастырских обязанностей время посвящает он наблюдению природы, делая большей частью сам нужные для того инструменты. От его трудолюбия можем мы ожидать со временем основательных сведений об Алеутских островах и их жителях. 

Состояние жителей Уналашки и вообще Лисьей гряды, как описывают оное прежние путешественники, во многом теперь изменилось. Они все христиане, но теперь со времени о. Иоанна стали получать некоторые понятия об истинном значении сего слова… усердны к исполнению обрядов, церковь посещают прилежно. Они показывают большую наклонность к образованию себя, и многие охотно посылают детей в учрежденную попечением о. Иоанна школу, где при мне было более 20 мальчиков».  

Встреча с алеутским миссионером оставила глубокий след в душе капитана шлюпа «Сенявин». Он увидел в нем одного из тех сильных духом подвижников веры, идущих до края земли с любовью к людям, с желанием послужить им своими Богом данными талантами. И в этом служении так глубоко, свободно и полно раскрывалась вся многогранная личность миссионера: и пастыря, и учителя, и вдумчивого ученого… «Этот человек мне необыкновенно понравился», — писал о нем Литке. Их знакомство перешло в долгую дружбу, скрепленную взаимным уважением и общими научными интересами. 

 

Просветитель 

Алеутскому миссионеру пришлось ходить непроторенными дорогами. Перед своим отъездом из Иркутска Иоанн Вениаминов принес присягу: «Клянусь выполнять дело Божие… не употребляя ни малейшего ни в чем насилия, но чистосердечно, бескорыстно, снисходительно, с истинной кротостью и христианской любовью». Этот высокий идеал служения еще предстояло наполнить конкретным содержанием в реальных жизненных условиях, среди реальных людей — «младенцев в вере», лишь начинающих свой путь ко Христу. До всего приходилось доходить своим умом и сердцем — при теплой молитве к Богу — «источнику высших наставлений».  

Своих прихожан он учил не столько словами, сколько делами и примером собственной жизни. Первое и главное условие успеха христианской проповеди, считал он, — это личность самого проповедника, его «скромное и смиренное расположение духа», рассудительность, бескорыстие, простота и искренность поведения. Тот, кто идет к людям со словом Истины, должен сам служить для них нравственным авторитетом: «кого не уважают, того и не слушают».  

Особенно недопустимой алеутский благовестник считал неискренность в вере: при крещении он никогда не давал подарков, даже простой рубашки, чтобы это не послужило для кого-то «приманкой» к крещению. Основной инструмент благовестника — слово; оно могло зазвучать в полную силу лишь на родном языке прихожан и при условии своего созвучия их внутреннему миру, особенностям характера, образа жизни, духовным потребностям.  

«…Русская Церковь не переставала давать апостолов Евангелия, лучшие из которых умели отделять служение вселенскому делу Христову от национально-государственных обрусительных задач», — считал церковный историк и философ Г.П. Федоров. Первый просветитель зырян Стефан Пермский, живший в XIV веке, соединил проповедь христианства с созданием зырянской письменности; по словам того же Федорова, он «смирил себя и свое национальное сознание перед национальной идеей другого — и сколь малого — народа». По пути Стефана Пермского, славянских просветителей Кирилла и Мефодия шел и алеутский благовестник.  

С первых лет он заметил одну интересную особенность своих прихожан. Все богатство алеутов составляли байдарка, парка и камлайка: к приобретению вещей они равнодушны. Но было одно исключение — книги духовного содержания: «Весьма важным приобретением ныне считает алеут какую-нибудь церковную книгу, а особенно Псалтырь, Евангелие и святцы, и также образ; ни за что, или, по крайней мере, очень нелегко он расстанется с такими книгами, несмотря на то, что или совсем не умеет читать или, читая, не понимает ни слова».  

Книги, которые алеуты пытались читать, были, конечно, на русском языке. Изучив язык своих прихожан, отец Иоанн приступил к созданию алеутской письменности. В ее основу он положил церковнославянский алфавит, дополнив его надстрочными знаками. Был составлен также словарь на 1 200 слов, букварь с переводом важнейших молитв, по которому могли бы учиться и дети, и взрослые. К 1827 году священник завершил перевод краткого Катехизиса на алеутский язык и приступил к переводу Евангелия. Это был большой творческий труд, в котором приняли участие и сами алеуты: 

«24 сентября 1829 г. В 9 часов утра с помощью Божией и молитвами св. апостола и евангелиста от Матфея кончил перевод Евангелия от Матфея, все до конца… Переводили же таким образом: с утра до вечера занимались переводом, а к вечеру при собрании разумнейших алеутов и многих желающих читали и проверяли переведенное того дня». «30 мая 1832 г. По возвращении из похода беспрерывно переписывал Евангелие алеутское…»  Кроме того, были переведены часть Евангелия от Луки и Деяний апостольских, священная история. 

Конечно, некоторые места евангельских текстов зазвучали необычно, на северный лад, зато очень понятно для его прихожан: «Рыбу нашу насущную даждь нам днесь». Такая молитва Господня стала действительно близкой, родной для человека Севера, входила в строй его личности и жизненного уклада. Со страниц Святого Евангелия Сам Господь говорил с человеком; теперь Он обращался и к алеутскому народу понятными, близкими его душе словами.  

В 1831 году в Петербурге вышло первое печатное издание на алеутском языке — краткий Катехизис, переведенный миссионером Вениаминовым. Тираж книги был 400 экземпляров, и для ее издания пришлось отливать специальный шрифт. Остальные его переводы Синод позволил использовать пока в рукописях. Стремление к грамоте, любовь к печатному духовному слову он замечал в алеутах и прежде; теперь, получив первые книги на родном языке, едва не половина из них за короткое время научилась читать. 

«Измерять ли степень просвещения грамотностью или числом умеющих читать? В этом отношении они не уступят многим просвещенным народам, — рассказывал Вениаминов о своих прихожанах. — В последнее время, то есть когда появились переводы на их язык, умеющих читать было более чем шестая часть, и есть селения, где из мужчин более половины грамотны». 

Вопрос «измерять ли просвещение грамотностью» был для него не случаен. В научных работах миссионера осталось немало свидетельств о том, какие мысли, чувства вкладывал он в свое главное дело, какое внимание и глубокие раздумья вызывало оно. Нужно ли просвещать северян и полезно ли им просвещение? «Как это ни покажется странным, но просветители должны делать себе такие вопросы для того, чтобы не забывать, в чем должно состоять просвещение, и просвещение не одностороннее, не поверхностное, но прочное, благодетельное, истинное, — писал он. — Ибо чем улучшится нравственное состояние дикаря, когда он, например, узнает, что не солнце вертится вокруг земли, а в то же время не поймет ни цели существования мира, ни цели своего существования? Счастливее ли он будет в быту своем, когда из звериной шкуры переоденется в сукно и шелк, а в то же время переймет с ними и все злоупотребления производителей и потребителей?»  

Он жил на островах в то время, когда менялись образ жизни и образ мыслей алеутов, что-то безвозвратно уходило в прошлое, на смену шло новое, но далеко не все здесь было просто. Истинное просвещение состоит в образовании сердца, считал миссионер, разделяя поверхностное (внешнее) и подлинное (внутреннее) просвещение.  

Внутренние перемены в прихожанах радовали. Православие дало им понятие о ценности человеческой жизни для Бога и вечности. Лучшие природные качества алеутов — самозабвенная доброта и терпение, их верность в слове — помогали им отказываться от своих слабостей, пороков и утверждаться в истинном христианстве. «…Лишь только в колокол — они тотчас уже все в церкви», — рассказывал отец Иоанн о любви своей паствы к храму, молитве, святым таинствам.  

Но он с тревогой смотрел на теневые стороны, которые несла людям Севера внешняя цивилизация: «Ныне они, научаясь искусствам, которые в их быту очень мало могут приносить пользы, в то же время теряют свои национальные и более полезные им искусства». Он был решительно против быстрого перехода алеута из его нынешнего состояния в «европейское»: «…Очищая нечистоту с его тела, надо быть осторожным, чтобы не содрать с него и природной его кожи и тем не изуродовать его. Надобно выводить их из мрака невежества на свет познаний, но осторожно, чтобы не ослепить их и, может быть, навсегда…»  

На далеких северных островах всем опытом своего служения миссионер показал, что христианство не обезличивает народы, не лишает их самобытности. Это бережное отношение к историческому пути каждого народа (а впоследствии в его Камчатской епархии их будут десятки), умение видеть, признавать чужую правду отличали все апостольские труды святителя Иннокентия.  

 

                              Готовность на всякую помощь 

«С первого свидания с инородцами старайся снискать их доверенность, — писал первый просветитель алеутов, — но не подарками или ласкательностью, а рассудительностью, готовностью на всякую помощь, добрыми советами и искренностью. Иначе кто тебе откроет свое сердце?»  

Готовность на всякую помощь — то светлое чувство, что отличало все апостольское служение святителя Иннокентия. Его не раз видели с рубанком или пилой в руках, в роли кузнеца, слесаря или земледельца — занятого самой простой работой. В любви деятельной, в реальной заботе о людях он видел один из путей подлинного апостольства. «Кто сам не испытал нужды, тот не может верить нуждающимся и тот худой хозяин, а худой хозяин — худой пастырь», — считал он и всегда соединял заботы о душе своей паствы с теплой заботой о ее земной доле.  

На Алеутских островах, как и всюду на Севере, эта доля нелегкой была. «Месяц, когда гложут ремни» — так называли алеуты март. Едва ли не каждой весной сюда приходил голод: из-за частых ветров и туманов алеуты не могли запасти достаточно рыбы или мяса морского зверя, служивших им почти единственной пищей. «…Он родится и вырастает в холодной юрте, в детстве своем бывает полунагой и полусытый», — писал миссионер о жизни алеута.  

Интересное замечание оставил биограф святителя И.П. Барсуков: «Страна эта так мрачна и уныла; до того там сильны постоянные ветры и волнения, дожди и туманы, что добрейший священник Вениаминов (митрополит Иннокентий), прибыв в первый раз к туземцам Алеутских островов, приказал, конечно, шутя, с обычным своим юмором, сказание об аде исключить из церковно-служебной книги (Псалтыря), говоря, что народу этому и здесь, на земле, довольно муки». 

В своем батюшке алеутский народ встретил одного из тех светлых людей с сердцем милующим, которые всегда помогали ближним переносить невзгоды и горечь жизни, шли к ним с заботой и утешением. Школа, которую он открыл в первый год жизни на Уналашке, во многом изменила и скрасила детство его прихожан. Здесь они не только учились грамоте, но и получали теплый приют и пищу. Школа открылась за счет добровольных пожертвований; впоследствии Российско-американская компания сумела оценить ее значение и взяла школу на свое содержание: дети из бедных семей обеспечивались бесплатно одеждой, обувью, продуктами. Получив здесь образование, они могли служить дьячками или занимать различные должности в Компании.  

При поддержке и участии миссионера в селе Иллюлюк открылись приют для девочек-сирот и небольшая больница. Своих прихожан он научил строить избы, класть печи, делать простые предметы домашнего обихода; среди жителей островов появились свои плотники, столяры, кузнецы и даже часовщики.  

До приезда священника на Уналашку здесь почти не знали земледелия. Лишь немногие русские жители пытались сажать картофель, но уже давно забыли и утратили все «секреты» его выращивания, так что к осени клубни вырастали «едва крупнее пули». В первую весну жизни на Уналашке священник развел свой огород и начал обучать прихожан крестьянской науке. На удобрение шла измельченная морская капуста, клубни заранее проращивались, а лучший срок посева оказался в первой половине мая. В 1833 году на острове, как писал миссионер, уже сняли более 120 бочонков картофеля (бочонок — мера веса, равная 5,5 пуда), что было хорошим подспорьем для алеутов. 

Алеутская земля поражала, с одной стороны, своей бедностью, а с другой — невероятными, сказочными сокровищами. Беден был ее растительный мир, ее безлесные горы, где росли только мелкий кустарник и тонкий, как орлиное перо, тальник, низко стелющийся по земле. Размышляя о том, как можно улучшить жизнь этого маленького островного народа, священник в первую очередь думал о развитии и сохранении его природных богатств. «…В отношении быта их, — писал он о своих прихожанах, — можно пожелать им только лесов: тогда у них будут и земледелие, и скотоводство».  

Сам он в виде опыта посадил на Уналашке первую еловую рощу. Саженцы, привезенные с Ситхи, пошли в рост и прижились; роща выросла и бережно сохраняется до сих пор. «Стоим под густыми кронами деревьев, посаженных И. Вениаминовым в 1830 году — единственных на островах», — писал академик А.П. Окладников, побывавший здесь в 1974 году.  

Негромкая, но очень характерная страница жизни алеутского благовестника — его забота обо всем живом и сущем на этой земле. По своим миссионерским обязанностям он несколько раз бывал на островах Прибылова (Св. Георгия и Св. Павла) с их знаменитыми лежбищами морского зверя. Эти острова открыл в 1786 году штурман Г.Л. Прибылов. В книге «Записки об островах Уналашкинского отдела» Вениаминов рассказывал об этом так: «Штурман Гаврило Прибылов, находясь в Америке долгое время, убедился в существовании островов в Беринговом море, а тесные обстоятельства, в которых находилась его Компания, заставили его отыскать их». Но искусный моряк не скоро сумел открыть их: находясь вблизи одного из островов, он не мог три недели увидеть его из-за густых туманов. «Наконец, судьба, как бы сжалясь или уступая усилию неотвязчивого человека, подняла завесу тумана, и восточная часть ближайшего к Алеутскому архипелагу острова показалась — к неизъяснимой радости — перед нашими плавателями», — писал миссионер. Первое время после открытия остров Святого Георгия был так густо усеян бобрами и котиками, что «промышленники не могли выходить на берег иначе, как лазая на утес по веревочной лестнице». 

«Здешние острова, по ценности котовых и бобровых шкур, можно назвать золотыми, — писал отец Иоанн. — Не считая песцов и морских бобров, в первые тридцать лет, то есть до 1817 года, отсюда было вывезено более 2½ миллионов котовых шкур. Немного таких мест в целом свете, которые бы были столь богаты…»  

Приезжая на острова, он внимательно наблюдал своеобразный мир морского зверобойного промысла. «…Они так смирны, беззащитны и покорны… виновны только в том, что имеют пух», — писал миссионер о морских котиках. Поражало «жестокое и безрассудное истребление их… без всякой пощады». Если в прежние годы Российско-американская компания добывала до 60–80 тысяч котиков в год, то в 1830-е годы — по 12–15 тысяч. 

«Причина же уменьшения зверей известна: каждогодний и беспрерывный промысел без всякого расчета, — считал Вениаминов, — и надобно удивляться не тому, что уменьшились звери, а тому, что при таких бесхозяйственных распоряжениях не перевелись все». Он предложил ряд мер по сохранению морских бобров и сивучей, которые исчезали еще быстрее котиков. На основе же своих многолетних наблюдений за ходом морских котиков составил научную таблицу их сохранения и размножения с учетом наиболее разумных методов промысла. Эту таблицу миссионера «с блистательным успехом», как вспоминали современники, использовала Российско-американская компания.  

Готовность святителя Иннокентия на всякую помощь охватывала и хрупкий мир северной природы, уникальную природную среду обитания северян, которая уже тогда требовала защиты и очень бережного отношения человека к себе.  

 

Кто много странствовал… 

Как-то раз священник Вениаминов возвращался с островов Прибылова на Уналашку. Стояла глубокая летняя ночь, дул свежий северо-западный ветер, судно шло быстро. До Капитанской гавани оставалось миль шестьдесят, когда море неожиданно заискрилось множеством светлячков. «Надобно видеть собственными глазами это чудесное явление: вблизи судна, которое имело хороший ход, море кипело огненными искрами и кристаллами, но чем далее от судна, тем неопределеннее делался свет моря, и, наконец, вдали по всему горизонту сливался в одну белую полосу…» — рассказывал он в книге «Записки об островах Уналашкинского отдела».  

Со времени выхода книги и по сей день специалисты называют ее энциклопедией алеутской жизни, классическим трудом по этнографии. Но есть в ней еще одно свойство: порой мы видим, как вдумчивый ученый, внимательный исследователь «передает перо» человеку, который просто любит эту далекую землю, ставшую ему дорогой. У северной земли, как у полярной птицы, красота неяркая, но в душу западает навсегда. 

Всякое произведение невольно обнажает личность автора. Не только огромные познания о жизни алеутов, но и свежесть взгляда, искренность, глубина научной мысли, соединенная с глубиной сердца, — все это сразу привлекло особое внимание к трудам священника.  

В те годы в России царила общая атмосфера огромного научного интереса к истории, культуре, быту коренных народов Северной Америки, к самой этой еще так мало изученной земле. Здесь часто бывали научные, правительственные экспедиции, в состав которых входили крупные ученые, мореплаватели. Но и на этом фоне труды священника стали выдающимся явлением. «После Беллинсгаузена были экспедиции Коцебу, Литке, других мореплавателей и, наконец, различные монографии. Между всеми этими учеными изысканиями занимают первое место изыскания русского священника И. Вениаминова», — писало одно из французских научных изданий о его книге «Записки об островах Уналашкинского отдела».  

«Кто много странствовал, тот умножал познания», — сказано в Библии. Книга рождалась не в экспедиции и не в тиши кабинета; она писалась десять лет и была неотделима от миссионерской жизни Вениаминова, стала итогом его неустанных путешествий, встреч, наблюдений, раздумий. Из каждого похода он возвращался с записной книжкой, куда заносил свои наблюдения, описания гор и вулканов, рек и озер, морей и проливов, птиц и рыб… География, климат, история, жилища, одежда, быт, промыслы, обычаи и нравы, легенды и предания — нет той области жизни алеутов, которая осталась бы вне внимания ученого.  

Особенно проникновенные строки книги посвящены характеру, душевным свойствам алеутов. «Кажется, невозможно придумать такой трудности и такого невыносимого обстоятельства, которые бы поколебали алеута и заставили его роптать, — писал Вениаминов. — Он не поропщет даже тогда, если после самых тяжких трудов должен будет ночевать в мокроте, голодный и без приюта. Я, путешествуя с ними из края в край, имел много случаев видеть в подобных обстоятельствах их спокойное, кроткое и безропотное терпение».  

Перед нами проходят живые образы людей, среди которых он жил. Автор показывает их в разных жизненных обстоятельствах: в суровом северном море, на опасном промысле, в минуты радости и горя, в отношениях между собой, — и всегда подчеркивает их удивительную доброту, чуткость, даже нежность души при внешней сдержанности.  

Вместе с тем эти строки — лучшая характеристика самого автора с его глубоким, вдумчивым отношением к миру и людям. В то время среди русских бытовало мнение, что алеуты робкие и боязливые. Осмысливая эту черту своих прихожан, Вениаминов писал: «Алеуты трусливы и боязливы. Скажите ему, что начальник сердит на него, — и он, хотя бы ни в чем не был виноват, оробеет и сделается унылым и скучным: боится наказаний, которых и в детстве не видывал. Напротив, при опасности на море, как бы она ни была велика и неожиданна, алеут не потеряется и не оробеет, и до тех пор будет противоборствовать со всею отважностью, осторожностью и искусством, пока позволят его телесные силы. Итак… можно сказать, что они не боятся морей и зверей, но боятся только людей (и весьма справедливо)», — с горечью добавил он в скобках.  

Работая над книгой, Вениаминов опирался на личные наблюдения и выводы, хотя в то же время был хорошо знаком со многими крупными учеными, мореплавателями, изучавшими Север, и их трудами. Известный полярный исследователь, главный правитель Российско-американской компании Ф.П. Врангель читал его «Записки об островах…» еще в рукописи и дал им самую высокую оценку: «Можно смело сказать, что к собранным здесь данным относительно свойств и обычаев алеутов последующие путешественники не найдут ничего нового присовокупить — по крайней мере, в том ручаются трудолюбие, терпение и наблюдательный ум отца Вениаминова».  

С первых дней знакомства настоящий творческий союз связал алеутского миссионера и Ф.П. Литке. Вениаминов посылал Литке свои метеонаблюдения, а вел он их ежедневно в течение многих лет, наблюдая не только температуру, атмосферное давление, направление и силу ветра, уровень приливов и отливов, но даже изменение цвета облаков. 

От писем алеутского миссионера той поры веет творческой увлеченностью, духом исканий, и вместе с тем они передают основательность, с какой он подходил к любому делу. К примеру, на предложение Литке измерять силу ветра при помощи шеста он замечает, что полученные данные при этом вряд ли будут верные: «И я, взяв за аксиому мнение физиков, что самый сильный ветер, перебегающий в секунду 120 фут, на квадратный фут плоскости действует силою 32 фута, намерен устроить анемометр, где бы площадь всегда была одинакова». 

Литке, в свою очередь, снабжал его нужной литературой, помогал публикации научных трудов и переводов на алеутский язык. В 1845 году Ф.П. Литке и Ф.П. Врангель стали организаторами Русского географического общества, членом которого был избран и этнограф, лингвист, переводчик И.Е. Вениаминов. Позднее, уже в московский период жизни, за свои научные исследования он был избран также членом-корреспондентом Императорской академии наук, почетным членом Московского университета и почетным членом Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.  

«Записки об островах…» — фундаментальный труд в трех томах — были изданы в Петербурге в 1840 году, переведены на многие языки, получили самую высокую оценку в России и за рубежом. Для многих поколений этнографов эта книга стала настольной. «Работа И.Е. Вениаминова — это всестороннее серьезное исследование, содержащее бесценный материал по истории, этнографии, лингвистике, минералогии, флоре и фауне Алеутских островов», — писала известный этнограф и историк Русской Америки С.Г. Федорова. Исследователь амурских народов Л.Я. Штернберг, называя Вениаминова «европейски образованным человеком», считал: «Это был даровитый и тонкий наблюдатель, его обширная монография об островных алеутах является единственным и последним источником для познания отошедшей культуры этого народа».  

При этом сам автор оценивал свою книгу очень скромно. Он даже предлагал К.Т. Хлебникову отредактировать ее и опубликовать под своим именем.  

Наверно, самую полную оценку научных трудов Вениаминова дал академик Алексей Павлович Окладников. Еще в советское время он опубликовал очерк, где впервые познакомил читателей с личностью почти забытого в России миссионера и ученого. 

«Вениаминов долго и внимательно наблюдал подвиги алеутов — их повседневную, многотрудную жизнь, — писал Окладников. — Мимо его внимания не прошли приобретенные положительным опытом сотен поколений традиционные навыки, которые кормили, одевали и согревали жителей суровых островов. Это было наследие древних эпох — первобытно-общинного строя, которое нам, исследователям ХХ века, удается лишь в редких случаях наблюдать во время экспедиций. Вениаминов писал о них как живой свидетель, очевидец, тонкий и опытный наблюдатель. Его впечатлительный ум, зоркий глаз исследователя заставляли не только коллекционировать факты, но и обобщать собранный материал, находить связь явлений, исследовать корни. 

Исключительно ценны наблюдения Вениаминова над социальным строем алеутов, описания древних обычаев, рисующие замечательную картину первобытной общины и начало ее разложения с элементами патриархального рабства, кровной местью, опустошительными междоусобными войнами. Пытливый наблюдатель, он ясно понимал закономерную связь этих явлений с общественным укладом и решительно возражал тем, кто видел в них проявления якобы природной жестокости «дикарей». Явственно звучит в трудах ученого прогрессивная идея о равенстве и даже более того — о некоторых преимуществах характера алеутов и индейцев по сравнению с характером европейцев».  

 

Занятия наукой не мешали его апостольскому служению, напротив — во многом они были вызваны им и дополняли его. Миссионер Вениаминов не только отлично знал языки своих прихожан (алеутов, а затем североамериканских индейцев), но и создал несколько крупных работ в области лингвистики: «Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка», «Замечания о колошском и кадьякском языках» и другие.  

Как всякий подлинный ученый, настоящий исследователь, он всегда был несколько недоволен своей работой, оценивал ее скромно. Строгий критик своего труда, Вениаминов писал в 1836 году Ф.П. Литке: «Наконец, вот и грамматика моя! Но что с нею будет! И мне ли писать алеутскую грамматику, когда я худо знаю и русскую?»  

Но его лингвистические труды получили мировую известность и самые лучшие оценки специалистов в России и за рубежом. В огромном море языков и наречий народов Северной Америки Вениаминов стал признанным первопроходцем и первооткрывателем, поставив в своих работах серьезные проблемы о происхождении североамериканских народов и их языков. Впоследствии его труды стали основой для исследований ряда крупных ученых в России и за рубежом. «Алеутская грамматика Вениаминова — одна из лучших монографий, которые мне пришлось изучать. Идя за этим наставником, просвещенным и добросовестным, мы не подвергаемся риску сбиться с пути и с полной уверенностью можем сформулированные им грамматические правила переводить на язык современной лингвистики», — утверждал французский лингвист В. Анри.  

Говоря о вкладе Вениаминова в развитие лингвистики, А.П. Окладников писал: «Невозможно отрицать тот факт, что Вениаминов был первооткрывателем этого языка для России и всего мира. Он не только «анатомировал» его и создал его научную теорию, но и тонко почувствовал исконную, архаичную прелесть алеутской речи благодаря непосредственному общению с ее создателями и носителями». 

Отличительной чертой взглядов и научных интересов Вениаминова была их удивительная широта. Так, при исследовании вопросов алеутской грамматики и сопоставлении ее с грамматикой индейцев острова Кадьяк его волновали не только близкие, практические цели — создать пособие для священников. Он смотрел много дальше. Его занимал вопрос о «первых американцах», иными словами, каким путем Америка получила свое народонаселение. Ученый полагал, что на этот вопрос может ответить лингвистика — та область науки, где он так много успел сделать. Тем самым Вениаминов оказался в числе первых русских ученых и путешественников, первопроходцев Тихоокеанского побережья, которые задумывались над происхождением коренных обитателей Америки».  

Расцвет научной деятельности святителя Иннокентия пришелся на первые пятнадцать лет его апостольского служения. После того как он принял сан Камчатского епископа, научное творчество пришлось отложить. «Учитель младенцев и младенствующих в вере» — так определял святитель свое главное призвание. И все же творческий дух исследователя, взгляд ученого-практика сохранились в нем на всю жизнь. Они помогали святителю при устройстве не только церковной, но и хозяйственной жизни огромного российского края, лежащего у берегов Ледовитого и Великого океанов.  

 

                                           Течение жизни 

В 1829 году отец Иоанн совершил миссионерскую поездку в далекое село Нушегак — оно стояло на берегу Берингова моря и даже не входило в его приход. Это был, по его словам, лишь «опыт в сиянии слова Божьего», но он оказался удачным: тринадцать эскимосов приняли крещение. Домой священник возвращался с чувством радости и тревоги. 

«Рано поутру задул попутный свежий ветерок, — писал он Хлебникову, — и мы в ¾ полной воды пошли и вышли пресчастливо. Лишь только вышли, тотчас сделался штиль и прекрасная погода. По сим причинам остановились на якоре у Константиновского мыса. Здесь отправили молебен благодарственный и выпалили от радости из пушек. При начавшемся попутном течении и легоньком ветерке снялись и пошли. Пришедши на остров Павел, я думал найти письмо или услышать о домашних, но письмо от вас имел честь получить, а о домашних обстоятельствах ни слова. И так я все находился между страхом и надеждою. И, наконец, 29 июля мы пришли на Уналашку, и все разрешилось. 27 июня к ночи у меня родилась дочь Ольга. И мать ее здорова. И слава Богу!» 

Ольга была у них уже пятым ребенком. Большая семья тоже требовала забот. Первую зиму на Уналашке Вениаминовы провели в тесной землянке, но уже через год, к лету 1825 года, священник вместе с братом построил небольшой дом, смотревший окнами на бухту. Всю мебель, кухонную утварь, даже посуду и, конечно, часы священник сделал сам. Рядом с домом он устроил метеостанцию со всеми необходимыми приборами, которые тоже в основном изготавливал сам. В течение десяти лет каждый день снимал с них показания, а когда был в разъездах, это делали его дети. Их детство прошло на Уналашке, в царстве вечной осени, но оставило теплые воспоминания. Со слов старшей дочери святителя Екатерины его биограф И.П. Барсуков составил такой рассказ: 

«Вечера отец Вениаминов посвящал своим механическим занятиям или всецело отдавался детям, к которым он был очень нежен, и не только к своим, но и посторонним. Его всегда можно было встретить окруженного детьми и рассказывающего им из Священной истории или играющего с ними в мяч — для этого он надевал сюртук. Гулял с ними по горам, заставлял собирать разные камушки и, как любитель природы, рассказывал им из области естествознания. Он положительно не мог переносить, если дети его сидели праздными. Когда он делал орган, то кто подавал шпильки, кто молоточек, кто стругал палочки, кто склеивал трубочки. А когда у них накопилось порядочное количество камушков, собранных с прогулок по горам, он заставил их этими камушками мостить тропинку от дома к церкви, и получилась красивая мозаичная тропинка, выложенная из разных камушков». 

Жизнь была скромной, со своими заботами о хлебе насущном. Миссионер сразу взял за правило: ничем не обременять своих прихожан, не принимать от них никаких даров. «Простое, усердное и безвозмездное поучение в вере, какое и ожидается от служителя Евангелия, гораздо более действенно… нежели усердное и красноречивое поучение, вознаграждаемое дарами», — считал он. По его просьбе Компания сама снабжала семью миссионера продовольствием (в счет его жалованья).  

И жалованье, и само снабжение были более чем скромны. Но неожиданно выручил дар механика: музыкальные органы работы русского священника охотно покупали католики-миссионеры в Калифорнии. Семья держала двух коров, сажала огород, заготавливала на зиму здешние ягоды — морошку и шикшу. Дом священника всегда был открыт для его прихожан, которые несли сюда свои радости, горести и заботы. 

«Невозможно лучше желать для сего края человека такой нравственности, таких познаний, благородного характера, с такой прилежностью к своей должности, каков отец Иоанн», — говорил о Вениаминове главный правитель Русской Америки М.И. Муравьев. Признанием его заслуг стало и награждение золотым наперсным крестом.  

Но апостольский путь не бывает легким. Миссионер встречал здесь не только поддержку, но и человеческое равнодушие, непонимание, а то и открытую неприязнь, перенося все со своим неизменным терпением. Неограниченным хозяином на Уналашке был правитель здешней фактории Р. Петровский. «Вам желательно знать, каково мы живем с господином правителем? — писал Вениаминов К.Т. Хлебникову. — Хорошо и согласно. Уступчивость и молчание с терпением всегда суть вернейшее средство жить согласно с человеком и весьма странного характера». 

Годы жизни на островах — время тяжелых испытаний. Здесь пришлось пережить не только много трудов и лишений, но и «самых горьких случаев, болезненно касавшихся моего сердца». Хотя о своих скорбях миссионер никогда не рассказывал: «В скорбях твоих, как бы они ни были тяжки, не ищи утешения в людях. Господь твой Помощник, к Нему единому прибегай и в Нем едином ищи утешения и помощи».  

 

                                              Указание пути 

История миссионерства разных стран полна своих добрых примеров служения людям. Многим в России известно имя немецкого врача и философа, лауреата Нобелевской премии мира Альберта Швейцера: в первой половине XX столетия вместе с протестантской миссией он работал в одной из африканских стран. В своей книге «Письма из Ламбарено» он писал: «Но из чего, собственно, складывается деятельность миссии? Что включает в себя миссионерский пункт и как он работает? Как правило, на каждом миссионерском пункте есть настоятель миссии, миссионер, разъезжающий по округе, миссионер-учитель в школе для мальчиков, учительница школы для девочек, один или два миссионера-ремесленника и, если это возможно, врач. Только в таком составе пункт способен что-то сделать». 

Так обычно работали зарубежные миссии. Ничего подобного не было у алеутского благовестника Вениаминова, который один заменил целый штат миссионеров. Для своих прихожан он стал и настоятелем миссии, и миссионером, разъезжающим по округе, и миссионером-ремесленником, и строителем, и земледельцем. Был он учителем в школе, был создателем новой письменности и переводчиком, писал фундаментальные научные труды, своими руками строил храм, дом, клал печи, составлял учебники для школы и делал множество других дел. 

«Для человека, одушевленного истинною любовью, нет ничего трудного, страшного и невозможного», — писал  Вениаминов.  

Среди алеутского народа будущий Камчатский архиерей провел десять лет жизни. Это были первые и самые важные годы в его апостольском служении. Здесь он приобрел бесценный опыт, а «опыт — вот лучший профессор», здесь сложились взгляды на дело, к которому был призван Богом. 

Позднее, в 1840 году, он написал небольшую работу в помощь миссионерам («Наставление священнику, назначаемому для обращения иноверных…»), вобравшую его собственный апостольский опыт. Эти наставления стали «лучшим профессором» для многих поколений миссионеров. В них собраны те принципы, приемы и методы, которым следовал сам первый просветитель алеутов. Но главным его «приемом» было любящее сердце, и потому главный совет звучал так: «Помни всегда, что если проповедник не будет иметь в себе любви как к своему делу, так и к тем, кому проповедует, то и самое лучшее и красноречивое изложение учения может остаться без всякой пользы, ибо только любовь созидает». 

Сам он не был внешне красноречив в своих проповедях. Он не стремился искусно подбирать высокие слова, «красных» речей избегал, но его простое искреннее слово обладало редкой внутренней силой, несло живое дыхание веры.  

Такое слово осталось в небольшой книге алеутского благовестника «Указание пути в Царствие Небесное». В своем вступлении к книге он сразу определил ее главную цель: «просветить и согреть сердце читающего». В этих дополняющих словах — «согреть сердце» — быть может, заключается разгадка того редкого успеха, что выпал на долю книги. Написанная в 1833 году на алеутском языке, книга вскоре была переведена на русский и другие языки народов России, выдержала десятки изданий.  

«Но знайте, что путь в Царствие Небесное есть только один; и путь этот есть тот самый, которым прошел Иисус Христос, живя на земле. И вот здесь я хочу побеседовать с вами об этом пути, — писал автор книги, обращаясь к своим прихожанам. — И хотя я знаю сам, что не могу показать вам его так, как следует, — добавлял он с евангельской скромностью, — но, сколько сил моих есть, постараюсь — в надежде на Иисуса Христа…» 

Простыми искренними словами рассказал он о трудном пути христианской жизни, о тех крестах и скорбях, радостях и наградах, которые ждут человека на этом пути. Это был путь, одушевленный любовью к Богу и людям, которым он шел сам и вел за собой других.  

 

                                      На острове Ситха 

В 1830 году Ф.П. Литке писал новому главному правителю Русской Америки Ф.П. Врангелю о священнике Вениаминове: «Как бы я желал, чтобы тебе удалось перевести его в Ситху. Этот человек мне необыкновенно понравился. Я несказанно был бы рад, если бы ты его полюбил и мог бы удержать в том краю; его, кажется, вынудили уже оттуда проситься. Я твердо уверен, что он по всем отношениям мог бы быть полезнее всех своих собратьев, вместе сложенных и помноженных на десять».  

Ситха — один из самых крупных островов Ванкуверской гряды, лежащий у юго-западного берега Аляски. Здесь в городе Ново-Архангельске располагалось Главное управление Российско-американской компании. Столица Русской Америки рождалась нелегко. Ее основал А.А. Баранов в 1799 году как небольшую крепость, которой дали имя Михаила Архангела. В окрестностях крепости (а также на других ближайших островах) жили индейцы-тлинкиты, или колоши, настроенные к русским враждебно и воинственно. Через три года они уничтожили крепость, многих жителей перебили или взяли в плен. В 1804 году люди Баранова с помощью отряда алеутов и команды совершавшего кругосветное плавание судна «Нева» отбили крепость и возвели неподалеку укрепленный порт Ново-Архангельск. Но жителям порта еще не раз приходилось отражать набеги колошей.  

С этим еще в 1824 году столкнулся и миссионер Вениаминов, едва прибыв на Ситху. Между русскими и колошами тогда произошла размолвка, «которая столь была немаловажна, — рассказывал он, — что все русские стояли под ружьем, и бывший в то время здесь русский фрегат «Крейсер» был готов открыть неприятельские действия против колош по первому сигналу, а колоши еще раньше взялись за ружья и засели за пнями и колодами…» К счастью, конфликт не перешел в вооруженное столкновение.  

По просьбе Ф.П. Врангеля в ноябре 1834 года отец Иоанн с семьей переехал на Ситху. К тому времени Ново-Архангельск вырос в довольно крупный город со своей верфью, где строили отличные суда, больницей, магазинами, школой, обширной библиотекой. Но отношения с соседями-колошами оставались по-прежнему напряженными, в целях безопасности им даже был ограничен вход в город. Просвещением этого народа еще никто и никогда не занимался. «…Нога русского священника почти не касалась их порога, не только с намерением благовествования мира, но даже и из простого любопытства», — писал отец Иоанн. 

Здесь он служил в храме во имя Архангела Михаила. «Внутренность храма великолепная, чего нельзя было ожидать в таком месте, — вспоминал капитан английского судна Эдвард Белчер, побывавший в Ново-Архангельске осенью 1837 года. — Священник — мужественный мужчина лет 45, умный человек, он мне понравился. Получив позволение посмотреть его мастерскую, я увидел в ней довольно порядочный орган, барометр и многие другие предметы его собственного производства. Он был так любезен, что предложил свои услуги — поправить два наших судовых барометра. Несмотря на то, что он говорил только по-русски, мы успели сделаться хорошими друзьями».  

Священник Вениаминов говорил, конечно, не только по-русски: за годы жизни в Америке он освоил шесть языков и наречий местных народов. С первых дней жизни на Ситхе начал изучать и язык колошей, который резко отличался от алеутского. Никаких источников для его изучения не было, кроме самих носителей языка.  

«Кажется, века пробегут, пока я сам буду говорить по-колошенски», — писал миссионер. Между тем за четыре года жизни на Ситхе он не только освоил этот язык, но и написал несколько работ в области этнографии, лингвистики, в том числе «Замечания о колошском и кадьякском языках и отчасти о прочих наречиях в российско-американских владениях с присовокуплением словаря».  

Он понимал, насколько трудно будет идти к этим людям с евангельскими словами о любви и мире. Их гордый, воинственный нрав и неприязнь к русским были как короста на сердце, сквозь которую, казалось, не достучаться (в свое время колоши тоже немало натерпелись от русских пришельцев). И все-таки отец Иоанн решил, что с января нового, 1836 года начнет первые беседы с колошами. 

Но неожиданно на остров пришла «страшная гостья» — небывалая эпидемия оспы, занесенная из Калифорнии. Колоши искали помощи у своих шаманов: «подняли всех их на ноги и принялись усердно «шаманить» (колдовать) каждый день, но ничто не помогло… и они гибли десятками и сотнями», — писал отец Иоанн. Русских, креолов и алеутов, имевших прививки, болезнь не коснулась, но от помощи русских колоши отказывались.  

В этот тревожный год с наступлением лета священнику предстояло совершить длительную поездку по приходу, который простирался вплоть до Калифорнии. 1 июля отец Иоанн вышел из Ситхи на компанейской шхуне. («Первые три дня я обыкновенно страдал морскою болезнью», — записал он в путевом журнале.) При ясной погоде и свежих попутных ветрах за пятнадцать дней шхуна достигла залива Бодега. Отсюда верхом на лошадях отец Иоанн отправился в Форт Росс.  

Это самое южное русское поселение в Америке основал в 1812 году известный сподвижник Баранова Иван Кусков. С тех пор оно служило главной базой для снабжения колоний местным продовольствием. Русские поселенцы разбили здесь прекрасный фруктовый сад, виноградник, выращивали хлеб, овощи, развивали ремесла, построили судоверфь, ветряную мельницу, кузницу и многое другое. 

«Крепость Росс есть небольшое, но довольно хорошо устроенное селение или село, состоящее из 24 домов и нескольких юрт для алеут, со всех сторон окруженное пашнями и лесами, в середине коего находится четырехугольная небольшая деревянная ограда, имеющая 2 оборонительные будки с несколькими пушками и вмещающая в себя часовню, дом правителя, контору, магазин, казармы и несколько квартир для почетных жителей», — такое описание крепости оставил отец Иоанн.  

Местность ему понравилась своим чистым целебным воздухом, ясным небом и на редкость живописной природой с ее синим морем и стройными калифорнийскими соснами: «Надо сознаться, что благорастворенный воздух Калифорнии, голубое чистое небо, местоположение и растения, свойственные сей широте, с первого раза могут поразить и обворожить…»  

Здесь у отца Иоанна было 260 прихожан: русские, алеуты, креолы и даже 39 калифорнийских индейцев. Все они, как заметил он, жили согласно и мирно, в духе взаимной помощи. Еще в 1825 году в крепости построили рубленую часовню во имя Святой Троицы с небольшой колокольней. «Все убранство часовни — две иконы в серебряных ризах, — писал отец Иоанн. — Часовня в Форте Росс не получает никакой прибыли ни от прихожан, ни от русских, которые изредка посещают эти места». Он прожил здесь пять недель: проводил богослужения, исповедовал, причащал, венчал, знакомился и беседовал с новыми прихожанами.  

Судно, на котором надо было возвращаться в Ново-Архангельск, отправлялось из Сан-Франциско. Этот город лежал в 150 верстах от Форта Росс. Из Форта верхом на лошадях священник отправился вглубь Калифорнии. В ту пору эта земля была почти пустынна, из европейцев жили в основном католики-миссионеры, с которыми он и познакомился в этой поездке. 24 июля отец Иоанн прибыл в первую калифорнийскую миссию Сан-Рафаэле: «И здесь я в первый раз увидел католическую церковь и монаха Францисканского ордена». В миссии С. Хосе русский священник со своими спутниками провел несколько дней. Возглавлял ее священник-монах. «Образованнейший и добрейший из всех его собратий даже по всей Калифорнии, — писал о нем отец Иоанн. — Здесь мы видели все общественные заведения миссии, мастерские и прекрасные фруктовые сады». Всего он побывал в четырех миссиях, изучая их устройство, общаясь с миссионерами на латыни.  

23 сентября судно вышло из Сан-Франциско и 13 октября прибыло на Ситху. Положение здесь стало меняться: многие колоши согласились делать прививки от оспы, болезнь не коснулась их; это побудило и других индейцев обратиться за помощью в больницу к русским докторам. Вскоре эпидемия оспы прекратилась. Это заставило колошей усомниться в силе своих шаманов и проникнуться благодарностью к русским, не оставившим их в беде. Сам отец Иоанн считал это событие для ситхинских индейцев тем рубежом, той гранью, где «начинается зоря их просвещения».  

«Они приняли меня уже не как врага своего или желающего им зла, — рассказывал он, — но как человека, который знает их лучше и более, слушали меня со вниманием и откровенно рассказывали мне свои обычаи и веру». 

Так же, как на Алеутских островах, священник был чуток к внутреннему миру новых для себя прихожан, внимательно изучал их образ мыслей и образ жизни, записывал мифы, предания колошей. Глубокое знание традиций, обрядов и обычаев народа, в которых раскрывалась вся его душа, он считал необходимым для каждого миссионера.  

«Я не раз проводил вечера в беседах с колошами, живущими подле крепости Ново-Архангельской, в их собственных жилищах, расспрашивая и рассказывая им все, что можно, и, скажу по справедливости, они слушали меня с охотою и принимали с радушием; каждый семьянин хотел, чтобы я посетил его. …Предлагая им Слово Истины, отнюдь не предлагал и не хотел предлагать им прямо крещения, но, стараясь действовать на их рассудок, ожидал их собственного вызова; и тех, кои сами изъявили желание креститься, принимал с полною охотою, но всегда испрашивал на то согласия тоенов и особенно матерей, желающих креститься (и всегда получал согласие), что им очень нравилось…» 

Им нравилось, что русский священник отдает должное их добрым обычаям, считается с ними, и это уважение к национальным особенностям, характеру, традициям стало тем мостиком, который соединил гордых колошей с их первым благовестником. «Отдавать справедливость их хорошим обычаям есть дело немаловажное», — считал всегда Вениаминов. 

Вместе с тем он не мог не задумываться о темных сторонах их жизни. Именно у колошей был распространен обычай убивать калгов (рабов) и хоронить их вместе с умершим хозяином, а кровная месть была самым привычным явлением. Многие называли колошей свирепым, кровожадным и мстительным народом, но миссионер не спешил соглашаться с такими однозначными выводами. Он понимал: образ мыслей этих людей складывался веками, а нарушить древний обычай предков для них было равнозначно преступлению. «Едва ли колоши заслуживают названия зверских и кровожадных, потому что мщение за обиды есть общий закон всех диких, не имеющих другого закона, кроме внутреннего, врожденного», — писал Вениаминов. 

В 1837 году он совершил миссионерскую поездку в Дионисеевский (Стахинский) редут. Из Ново-Архангельска священник вышел 23 ноября на парусном бриге «Анция» и 7 ноября прибыл в Стахин, причем последние 70 верст пришлось плыть на шлюпке. Редут был основан в 1834 году, там жили 30 русских, а в окрестностях — сотни колошей. 10 ноября отец Иоанн совершил в Стахине литургию, на которую по его приглашению собралось около 1 500 колошей. «И должно отдать справедливость, что колоши умели сохранить благопристойность и даже удивили меня своим вниманием», — отметил он в путевом журнале.  

12 ноября священник вновь отправлял литургию. «После литургии всех бывших колошей я пригласил внутрь, — рассказывал он, — и говорил им о Боге, о сотворении мира и человеке, цели сотворения человека и проч., и о том, что помощь людей умершим совершенно не нужна, и, следовательно, убивать рабов бесполезно. И все они, а особенно женщины, слушали со вниманием».  

27 ноября отец Иоанн вернулся в Ново-Архангельск. Вскоре он получил из Стахина известие, что его беседы заставили индейцев задуматься о своих древних языческих обычаях. Один из них — тоен Куатхе — не стал убивать двух своих рабов, чтобы они «прислуживали» покойнику на том свете, а отпустил их на волю. «…Он поступил благородно… исполнил обязанности человека», — писал отец Иоанн.  

Вглядываясь в повседневную жизнь индейцев, святитель отмечал их деятельный характер, сметливость, способность к овладению грамотой. Будущее этого народа, развитие его внутренних сил он связывал с распространением христианства и образования: «Теперь остается желать только благовестника для колош, и мы скоро увидим в отдаленных краях Америки народ новый, добрый, деятельный, сметливый и храбрый — народ, который будет возрожден чрез нас к жизни Благодати и гражданского образования».  

Однако православных благовестников в Северной Америке было мало, на десятки тысяч верст и сорокатысячное население — всего четыре священника: на Ситхе, Кадьяке, Уналашке и Атхе. Дела Российско-американской компании в ту пору шли успешно, но Вениаминов считал, что настоящее развитие этого края связано не только с практическими целями, с его хозяйственным освоением, а прежде всего с утверждением нравственных, христианских начал жизни. Для того чтобы обратить внимание Святейшего синода на положение православных церквей в Америке и опубликовать свои труды, он стал планировать поездку в Петербург. 

 

                                                            ВОКРУГ СВЕТА 

                                           Готов идти матросом 

14 сентября 1835 года в гавань Ситхи вошло совершавшее кругосветное плавание судно «Америка». В тот же день моряки сошли на берег. Стояла обычная здешняя осень с ветрами, туманами, низкими тучами. Мрачной показалась она молодому офицеру с «Америки» Василию Завойко.  

«Первое впечатление, — писал он, — которое произвел на меня в Ситхе ее осенний климат, не расположило меня в ее пользу, потому что осень хороша лишь под знойным небом Италии; здесь же она сходна с нашей родимой осенью: так же сурова и так же мрачна, зато камельки с радушным приемом здешних хозяев заменяли нам солнечные лучи... В это время к нам приходил священник — очень хороший человек, сведущий во всем, и у нас велся разговор беспрестанный». 

Священника звали Иоанн Вениаминов. Он любил говорить с моряками — людьми, повидавшими свет. То было время великих русских кругосветных путешествий, прославленных отважных мореходов, со многими из которых он был хорошо знаком, часто слышал рассказы их, описания дальних стран, и путь вокруг света стал для него любимой мечтой. 

«Я имею намерение выехать вокруг света, — еще в апреле 1835 года писал отец Иоанн Федору Литке, — но не знаю, исполнится ли сие, может быть, для многих слишком смешное мое намерение, но я не на шутку брежу такой мыслью, только не знаю, как может исполниться это. Компанейских судов ныне не отправляют, а на казенное попасть едва ли возможно. Я бы готов идти на матросской порции, лишь бы только взяли». 

На море этот священник мог быть и матросом, и штурманом, и судовым механиком. Без него не ставили паруса, не меняли направление судна, он следил за работой навигационных приборов и мог починить любой из них. «А дай ему в управление судно, из него бы вышел отличный капитан», — говорили моряки.  

В 1836 году священник подал просьбу о поездке в Петербург и о том, чтобы отправиться туда кругосветным путем. «Со страхом и надеждою буду ждать решения. Этот путь есть любимая мечта моя». 

Но решение пришлось ждать долго — Василий Степанович Завойко за это время успел еще раз вокруг света обойти. 14 апреля 1838 года в гавань Ситхи вошел корабль «Николай», на котором вновь прибыл в Америку Завойко, а обратно в Кронштадт они шли уже вместе с Вениаминовым.  

Полгода, до глубокой осени, провел «Николай» у берегов Аляски и Калифорнии. За это время отец Иоанн отправил семью в Иркутск, оставив при себе лишь младшую дочь, и стал готовиться к дальнему плаванию. 8 ноября 1838 года, в день Архангела Михаила — покровителя русских колоний в Америке — священник отслужил в своем храме молебен, и в тот же день «Николай» вышел в путь. 

Алеуты говорили, что о «круглости» земли они уже давно знали. Когда-то предки их послали в путь байдарку с молодыми гребцами; домой они вернулись стариками, но конца земли не нашли. Значит, решили алеуты, у земли нет конца, а потому она и круглая.  

Да, велик Божий мир… Свое путешествие вокруг света святитель Иннокентий вспоминал даже на склоне лет. Он любил море, дальние дороги, любил видеть новые земли, их красоту и простор. Люди, близко знавшие его, говорили, что по природе своей он был путешественник. 

…Парусник под командованием капитан-лейтенанта Е.А. Беренса шел привычным путем «кругосветок» тех лет. Путешественники пересекли Тихий и Атлантический океаны, побывали на Сандвичевых островах и Таити, обошли мыс Горн («предмет чести мореходов», как его называли), выдержав при этом несколько штормов, повидали город Рио-де-Жанейро, английский порт Фалмут и туманный Копенгаген… Наконец, 22 июня 1839 года, спустя семь с лишним месяцев после выхода с Ситхи, «Николай» прибыл в порт Кронштадт.  

Через год в Петербурге вышли две небольшие книги «Впечатления моряка во время двух путешествий кругом света (сочинение лейтенанта В.З.)», принадлежавшие перу В.С. Завойко. В них дан один из первых в российской печати отзывов об апостоле Севера. Рассказывая о своем спутнике по плаванию на судне «Николай», Завойко писал: «…У него есть обстоятельная записка об Уналашкинском отделе островов, о колошах, колошенском и алеутском языках, нравах, обычаях и происхождении этого народа. Это будет первая книга в своем роде, которая разольет большой свет для ученых и вообще образованных людей на тот отдаленный край наших владений».  

 

Быть полезным Отечеству 

В Петербурге и Москве миссионер провел полтора года. За этот небольшой срок в его жизни случилось много событий — и радостных, и печальных, но при всех неожиданных переменах судьбы он оставался верен Божьему Промыслу и своему главному жизненному принципу — быть полезным Церкви и Отечеству. 

Прибыв в Кронштадт, на другой день Вениаминов уже был в столице, где представился Петербургскому митрополиту Серафиму и обер-прокурору Святейшего синода графу Н.А. Протасову. Тот внимательно отнесся и к его проекту улучшения миссионерства в Америке и к переводам святых книг на алеутский язык, обещая всяческую поддержку Синода, но не ранее осени.  

Тем временем отец Иоанн отправился в Москву. Он полюбил Москву еще до знакомства с ней, а встреча с древней русской столицей сильнее укрепила это светлое чувство. Москва была отзывчива на все доброе и значительное, умела ценить людей по их реальным делам и талантам и приняла миссионера из Америки со всем радушием. 

Здесь его тепло встретил знаменитый митрополит Московский Филарет. Человек светлого ума, изумительного дара красноречия, он оказывал самое широкое влияние на все стороны русской жизни. «В этом человеке есть что-то апостольское», — прозорливо заметил митрополит при первой встрече с миссионером. Он поселил его у себя на Троицком подворье, они вместе вели службы в храмах, подолгу беседовали. С той первой встречи двух святителей у них осталось тепло сердечной дружбы на всю жизнь. Святителя Иннокентия особенно восхищал в Филарете Московском его редкостный дар духовного писателя. «…Для этого недостаточно одной учености, но нужна преимущественно духовная опытность — благодать, — писал он о Филарете. — Писатель должен не только знать и понимать свой предмет, но и чувствовать, живо чувствовать». Митрополит Филарет с интересом следил за его трудами, помогая и словом, и делом (особенно в тот сложный период, когда Камчатский архиерей устраивал церкви и миссии в новом Амурском крае).  

Где-то в это же время он познакомился и с известным писателем Андреем Николаевичем Муравьевым. В большом роду Муравьевых этот человек занимал особое место. Писатель, поэт, драматург, чей литературный талант был отмечен еще Пушкиным, А.Н. Муравьев много путешествовал по святым местам, составил объемный труд о православных святых, писал церковную историю России. «И Вы (говоря словами Вашего письма) занимаете место в сердце моем одно из первых», — писал ему уже спустя годы Камчатский архиерей Иннокентий. В своих письмах А.Н. Муравьеву он доверял ему самые дорогие мысли: о народном образовании, о положении Церкви и необходимости восстановления соборных начал (это была заветная мысль последних лет его жизни), о своих путешествиях по епархии и ее нуждах.  

Гостеприимные москвичи быстро узнали и полюбили миссионера из Америки. Среди его новых знакомых — самые известные русские фамилии и семьи: Шереметевы, Вяземские, Потемкины, Свербеевы… На рубеже тридцатых — сороковых годов XIX столетия дом Свербеевых был центром, где собирались представители нового, нарождающегося в России религиозно-философского течения — славянофильства. 

Здесь Вениаминов не раз встречался с А.С. Хомяковым, К.С. Аксаковым, другими славянофилами (а также с их оппонентом П.Я. Чаадаевым) и подолгу с ними беседовал, находя много общего. Ведь славянофильство — это не только отстаивание духовного приоритета России, но и внимание к самобытному развитию каждого народа, а ему эта мысль была всегда близка. «Не содрать бы природной кожи…» — говорил миссионер о своих алеутах. 

Просветитель Русской Америки прибыл в Петербург и Москву не только с серьезными научными трудами и переводами, но и со своей глубоко продуманной системой взглядов на развитие нравственных начал в жизни русских людей, на развитие истинного просвещения. Этот глубоко религиозный, чисто православный взгляд сближал его с лучшими представителями духовной, философской, общественной жизни тогдашней России.  

Осенью 1839 года он вернулся в Петербург, где на заседании Синода представил свое «Обозрение Православной церкви в Российской Америке». В нем он дал анализ состояния православных американских церквей и предложил конкретные меры для их развития: создать постоянную духовную миссию, увеличить количество церквей, штат духовенства... Все предложения были одобрены, согласованы с Российско-американской компанией и приняты. 

За свои труды в Америке миссионер был возведен в сан протоиерея и награжден вторым орденом Святой Анны. Члены Синода одобрили его переводы на алеутский язык и рекомендовали к печати; по их поручению он написал инструкцию для священников-миссионеров («Наставление священнику, назначаемому для обращения иноверных и руководствования обращенных в христианскую веру»), которая и сегодня остается одним из лучших пособий для благовестников. Самый добрый отклик получила работа И.Е. Вениаминова «Указание пути в Царствие Небесное», ее решили печатать и на русском языке.  

В это же время в печати стали появляться научные труды миссионера. Первой в журнале «Сын Отечества» вышла статья «Мифологические предания колошей», следом статья «Характеристические черты алеутов». Она «дышит патриархальным благородством, отеческой любовью почтенного пастыря, отца Вениаминова к своей полудикой пастве, — писалось в одном из первых отзывов на статью. — Он будто гордится благородными чертами алеутов». А за книгу «Записки об островах Уналашкинского отдела» автору присудили Демидовскую премию — главную научную премию России тех лет. Рецензенты отметили не только ее научное, но и духовное значение, тот светлый след, который она оставляла в душе читателя. «…Ни одной книги не читал я с таким глубоким наслаждением, как эту, — писал один из критиков, — и уверен, что каждый, в ком уцелела хоть капелька чувства прекрасного к человечеству, непременно согласится со мной».  

 

Иннокентий, епископ Камчатский 

«В мире сем все изменно, — говорил святой Иннокентий Иркутский. — Сегодня в радости, а утре в печали…» 

В начале 1840 года отец Иоанн получил из Иркутска печальное известие о смерти своей жены. Глубоко переживая это горе, он сразу же засобирался домой, к осиротевшим детям. Владыка Филарет был в эти дни рядом, сочувствовал и неожиданно предложил принять монашество.  

Монашество… Перед этой духовной высотой многие останавливались в раздумьях. Долго стоял перед ней и он, не зная, что делать: шестеро детей, которых еще надо растить, миссионерские труды и постоянные разъезды — все это с жизнью инока не схоже. В эти трудные дни сомнений, раздумий о будущем пути он искал духовную поддержку у святых мест: побывал в обители Сергия Радонежского, в Киево-Печерской лавре… Но все в тех же сомнениях вернулся в столицу.  

Между тем владыка Филарет подал доклад императору, по указу которого детям Вениаминова назначили опекуна. Им стал предводитель петербургского дворянства граф А.М. Потемкин. У них с супругой Татьяной Борисовной своих детей не было; с родительской заботой взяли они под опеку детей миссионера.  

«Имею я желание вступить в монашеское звание, не уклоняясь, впрочем, от назначенного мне служения… в Российско-американских владениях», — подал отец Иоанн заявление в Синод. Вечером 29 ноября 1840 года он был пострижен митрополитом Филаретом в монашество с именем Иннокентий — в память Иннокентия Иркутского. Образ этого святого, как всем сибирякам, ему знаком был и дорог с детства. 

Первый Иркутский епископ Иннокентий (Кульчицкий) отмечен в Сибири самой светлой любовью и памятью. Он родился около 1680 года в Черниговской губернии, окончил Киевскую духовную академию, в годы учебы принял монашество, впоследствии преподавал в Московской славяно-греко-латинской академии. В 1721 году иеромонах Иннокентий был возведен в сан епископа Бельского и направлен служить главой русской духовной миссии в Пекине, но власти Китая под разными предлогами отказали ему во въезде в Пекин. Несколько лет провел святитель Иннокентий у китайской границы; жил в крайней нужде, трудом своих рук, не имея крова над головой, но с подлинным христианским смирением перенося все невзгоды. В 1721 году он был назначен епископом вновь открытой Иркутской епархии. Всего четыре года возглавлял он епархию, но оказал самое доброе влияние на свою паству: много сил вложил в ее образование, строительство храмов, духовное просвещение сибирских народов. Народное почитание святителя Иннокентия началось сразу после его кончины, а в 1804 году он был причислен к лику святых.  

Так же, как своему небесному покровителю, Иннокентию (Вениаминову) суждено было первому возглавить новую епархию. 29 ноября, в тот же день, как он принял монашество, в Синоде вышло постановление о создании Камчатской епархии. К ней стали относиться североамериканские, камчатские и охотские церкви (до этого все они были в ведении Иркутской епархии). Местом пребывания епископа определили город Ново-Архангельск. Уже 30 ноября император утвердил постановление, но заметил, что нового епископа надо именовать не Североамериканским и Камчатским, как решил Синод, а Камчатским, Курильским и Алеутским. 

«На Курильских островах нет церкви», — возразил обер-прокурор Синода А.Н. Протасов. «Построить», — был ответ. 

На другой день император встретился с архимандритом Иннокентием — о нем он уже много слышал и называл его равным апостолу. 

«Благодарю вас за то, что вы решаетесь снова ехать в такую отдаленную страну, и за то, что служили там с такой пользой, — начал разговор Николай. — Проект Камчатской епархии я утвердил, но кого назначить архиереем?» — «Дух Святой вложит в сердце Вашего Величества святую мысль избрания», — ответил Иннокентий. «Я хочу вас сделать Камчатским архиереем». — «Как вам угодно, то и свято для меня». 

Все понимали, что лучшей кандидатуры не может быть. Новой епархии, открытой в самом дальнем, необжитом краю России, нужен был именно такой духовный пастырь: человек смелой инициативы, энергии, воли, с огромным апостольским опытом и знанием края. 13 декабря последовало наречение, а 15 декабря — хиротония архимандрита Иннокентия во епископа Камчатского, Курильского и Алеутского. Свою речь при наречении он начал так: «Что могу я сказать при сем важном для меня событии? Не в словах, а в делах служения моего Церкви и Отечеству должна явиться благодарность моя».  

 

Среди необозримого океана 

Когда в Петербурге часы бьют полдень, в Ново-Архангельске уже полночь. Двенадцать часовых поясов разделяло столицу России и столицу Русской Америки. Теперь святителю Иннокентию предстояло преодолеть вторую половину своего кругосветного странствия.  

10 января 1841 года он выехал из Петербурга — теперь уже сушей, через заснеженные поля и просторы России. Ехали быстро: «Возок мой до Казани дошел цел совершенно, несмотря на ужасные толчки, а другая повозка до Нижнего еще порушилась, копылья треснули. В Казань я приехал на Масленице… В Перми пробыл сутки… В Екатеринбурге только продневал… В Томске пробыл трое суток, чтобы отдохнуть от пути…» 

11 марта Иннокентий прибыл в Иркутск. Встреча с родным городом началась для него с Вознесенского монастыря, где покоились мощи Иннокентия Иркутского, с теплых молитв у сибирской святыни.  

Прошло восемнадцать лет с той поры, как он покинул родной город. Давно выросли дети, которых он учил в своей Благовещенской церкви, а те, кто учил его самого, успели состариться. Вечером в дом Иркутского архиепископа Нила, где он остановился, пришел его прежний семинарский учитель Парняков и тихо, с трудом склонился Иннокентию в ноги, прося его архиерейского благословения.  

«Не вам падать на колени предо мной, а мне пред вами», — поднял его Иннокентий и опустился на колени сам.  

«Много воды утекло, много лет пролетело», — писал из Иркутска Камчатский епископ. Ему самому уже шел сорок четвертый год. Но для прежних своих прихожан и в этих зрелых летах, в новом высоком сане оставался он тем же открытым, доступным батюшкой, каким когда-то служил в Благовещенском храме.  

В Северную Америку Камчатский епископ возвращался не с пустыми руками. Еще в Москве и Петербурге собрал он пожертвования на американские церкви; чем могли, поделились архиереи епархий, через которые он проезжал, и, конечно, Иркутский владыка Нил (Исакович), хорошо знавший миссионерские труды и проблемы на собственном опыте. 

«Он оказал мне большое пособие во всех отношениях, — писал Иннокентий об Иркутском архиерее. — Из своей ризницы он дал мне 4 облачения, трикирий и дикирий, серебряный крест, панагию и другие вещи. По его предложению иркутские церкви пожертвовали более 30 священных риз, до 20 стихарей и прочих вещей, а всего до 150. Так что я имею теперь возможность поделиться ризницею и с камчатскими церквами, если востребуется нужда». Новая епархия создавалась с ноля, не имела самого необходимого, и такая поддержка земляков Иннокентия радовала.  

«Время для меня здесь мелькнуло. Не успел оглянуться, и вот уже день отправки в Якутск»… В мае Камчатский епископ со свитой отправился дальше в путь. По дороге он побывал в родном селе Анга, где встретился со своими детьми и тут же простился — они уезжали учиться в Петербург: сыновья в духовную семинарию, а дочери — в Патриотический институт. Лишь старшая дочь Екатерина уже вышла замуж за иркутского священника Илью Петелина и теперь вместе с мужем и отцом возвращалась в Америку. 11 июня Иннокентий отправился из Якутска по Охотскому тракту, а 1 июля вступил в пределы своей епархии. Дни стояли чудесные: теплые и сухие.  

«Время было хорошее, погода прекрасная. Я и все сущие со мною здоровы и веселы, все хорошо и благополучно. Все это я приемлю как новый знак благоволения Божия на дело, на которое я иду. Помолитесь о нас, чтобы и путешествие, и пребывание наше на месте было в пользу Церкви и во славу Божью», — писал он из Охотска, куда прибыл 15 июля.  

Необыкновенно интересны письма Камчатского архиерея родным, друзьям и знакомым, писавшиеся на протяжении почти тридцати лет. Живя за многие тысячи верст от Центральной России, он очень дорожил возможностью поговорить с близкими людьми хотя бы через письма: «Где бы мы ни были, будем говорить и беседовать, если не лично, то, по крайней мере, через крючки, то есть буквы». Чаще всего письма писались в дороге, их обратный адрес — небольшие, затерянные в бескрайнем Севере городки и села: Охотск, Мильково, Гижига, Аян, Сретенск, Николаевск, бухта Ольга, а то и «13 верст от Аяна, в лесу», «река Лена близ Якутска» или катер, «который покачивается»…  

Среди самых дорогих адресатов писем святителя были его дети, Московский митрополит Филарет, якутский протоиерей Димитрий Хитров, писатель А.Н. Муравьев, генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев, его сотрудники Н.Д. Свербеев и Б.В. Струве, правитель Московской конторы Российско-американской компании Н.Е. Лажечников, графиня В.П. Шереметева, ее дочь Е.С. Делер и многие другие люди, с которыми свели его жизненные пути.  

Письма Камчатского архиерея — своего рода дневник его жизни на дальних российских окраинах, который он «вел» с 1841 по 1868 год. В них мы встретим рассказы святителя об устройстве епархии, описание его путешествий, встреч, людей, отголоски нелегких раздумий. Иногда несколько беглых штрихов передают точную картину местности, города, его обитателей и их нравов. 

«Что сказать Вам об Охотске? — писал он теперь А.Н. Муравьеву. — Представьте, если бы кому-нибудь пришла мысль вдруг создать город на пустом и безлюдном месте, и вследствие этого он бы устроил присутственные места, дом для служащих, магазины, верфь, гражданскую и военную больницу и прочее казенное; послал бы полный комплект чиновников и стражу, словом, сделал бы все, что требуется для города, но о гражданах и забыл бы, т. е. в городе нет ни одного гражданина и частного человека, кроме приезжающих. Не смешно ли было бы видеть такой город? Точь-в-точь все это представляет собою Охотск. Он почти весь состоит из казенных зданий и квартир для служащих».  

Но Охотск как главный порт России на Тихом океане уже уходил в историю. В это время шла работа по поиску нового, более удобного места для порта и его обустройству, в ней самое прямое участие принял и святитель Иннокентий.  

27 июля в Охотск пришла почта, с нею и письмо от митрополита Филарета: «Я был поражен этим. Он первый пишет ко мне и тогда, как от меня не видел еще ни строчки. Да хранит и сохранит его Господь для блага церкви нашей! Это было первым моим выражением благодарности к нему, и оно будет всегда. Лучше не умею». 

В ответном письме митрополиту (уже из Ново-Архангельска) Иннокентий описал оставшуюся часть своего кругосветного странствия. Письмо замечательно — оно доносит то чувство духовной радости и внутреннего мира, с которым святитель возвращался к месту своего служения: 

«20 августа 1841 года, в один из самых лучших дней, мы вышли из устья реки Охота на бриге «Охотск»… Почти двадцать дней сряду были самые благоприятные ветры при ясной и теплой погоде, и корабль наш шел так быстро, что 21 сентября мы были уже от Ситхи только в 750 верстах, проплыв от Охотска 6 250 верст. Погода так была хороша, что мы каждый праздник отправляли богослужение не в каюте, как это обыкновенно бывает, но на палубе. Вы можете вообразить, какое это было чудное зрелище: корабль среди необозримого океана под парусами идет полным ходом, на палубе народ, и отправляется богослужение! О, это единственная в своем роде картина!»  

 

Разработка сайта Web-студия Zavodd - разработка сайтов в Хабаровске

Яндекс.Метрика